Когда Дзюнъэй, закончив работу, покидал покои, его руки чуть заметно дрожали. Он прошёл по коридору и в дверном проёме чуть не столкнулся с возвращающимся пажом.
— Эй, смотри куда прёшь, корзина! — тот отшатнулся. — Хотя о чём это я? Всё равно же не видишь. Ну что, жив ещё? Не вздумал там у нас сдохнуть? Говорят, господин Ямагата в восторге.
Дзюнъэй лишь молча отступил, пропуская его. Юмор пажа смешным для него не был. В ушах у него всё ещё звучал низкий, с хрипотцой голос, цитирующий древнего стратега. И этот голос был куда страшнее любых воинственных криков.
Следующий вызов пришёл спустя несколько дней. На этот раз — от самого советника Хондзи, одного из ближайших приближённых Такэды. Паж, прибежавший в лазарет, был почтительно взволнован.
— Отец! Тебе оказана великая честь! Господин Хондзи желает, чтобы ты облегчил его головную боль и напряжение. Немедленно собирай свои… э-э-э… инструменты и следуй за мной. И постарайся выглядеть… презентабельно.
Презентабельным в одежде комусо и с корзиной на голове быть сложно, но Дзюнъэй старался — отряхнул пыль, поправил складки. Его повели не в официальные покои, а в личные апартаменты советника, расположенные в одной из садовых построек.
Веранда, куда его вывели, была образцом утончённой простоты. Полированные доски пола, лёгкие раздвижные стены, убранные чтобы открыть вид на вечерний сад. Воздух был наполнен ароматом цветущего жасмина и свежезаваренного чая. Советник Хондзи, немолодой человек с умным, усталым лицом, полулежал на циновках, подпирая голову рукой.
— А, вот и наш целитель, — произнёс он без предисловий, голос его был тихим и слегка раздражённым. — Голова раскалывается от этих бесконечных отчётов. Все эти цифры, поставки, списки… Надеюсь, твои руки столь же искусны, как о них говорят.
Дзюнъэй молча поклонился и опустился на колени возле него. Его пальцы нашли знакомые точки на висках и затылке. Он работал молча, погрузившись в роль. Но его обострённое восприятие фиксировало каждую деталь. И самую главную из них — в дальнем конце сада, у небольшого пруда, под сенью старой клёна, сидел другой человек.
Такэда Сингэн.
Но это был не тот Такэда, которого он видел после совещания. На нём не было и намёка на доспехи или официальное кимоно. Он был облачён в простое, почти аскетичное одеяние из тёмно-синего хлопка. В руках он держал кисть, а перед ним на низком столике лежали развёрнутые свитки бумаги и тушь. Он не правил провинцией и не планировал кампании. Он созерцал первую полную луну, поднимающуюся над кронами деревьев, и время от времени что-то задумчиво записывал. Это был не полководец. Это был поэт, философ, человек, нашедший мгновение покоя в водовороте власти и войны.
Контраст был настолько разительным, что Дзюнъэй на секунду сбился с ритма. Советник Хондзи заметил это.
— Что-то не так? — спросил он, не открывая глаз.
Дзюнъэй издал успокаивающий горловой звук и продолжил работу, но его разум был полностью там, в саду, наблюдая за этой невероятной картиной.
Именно в этот момент вмешалась сама природа, устроившая ему самую строгую проверку. Внезапный порыв ночного ветра, пронесшийся по саду, подхватил с камня у пруда один из исписанных листков и понёс прямо к веранде. Бумажный кораблик, поймавший воздушный поток, совершил замысловатый пируэт и мягко приземлился прямо у ног Дзюнъэя.
Время замерло.
Такэда поднял голову, его брови удивлённо поползли вверх. Хондзи приоткрыл глаза и замер, увидев листок у ног монаха. Даже паж, стоявший у входа, застыл с открытым ртом.
Мысль промелькнула в голове Дзюнъэя со скоростью молнии. Он видит. Он видит, куда упал листок. Любой человек увидел бы. Любой зрячий.
Он не должен был его видеть.
С невероятным усилием воли он остался абсолютно неподвижен, продолжая массировать виски советника, как будто ничего не произошло. Он лишь слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то.
— Мой листок… — раздался спокойный голос Такэды из сада. В нём не было гнева, лишь лёгкое недоумение.
Хондзи встрепенулся.
— Эй, ты! — он толкнул Дзюнъэя в плечо. — Подними! Быстро! Это стихи господина!
Дзюнъэй сделал вид, что понял, что что-то упало, только сейчас. Он изобразил растерянность, беспомощно поводя руками перед собой. Затем, с обречённым видом «слепого», которому велят найти иголку в стоге сена, он медленно, очень медленно начал ощупывать пол веранды. Его пальцы скользили по гладкому дереву, намеренно обходя злополучный листок, движутся хаотично, с преувеличенной осторожностью. Он слышал, как Хондзи заерзал от нетерпения.
Наконец, его мизинец «случайно» задел край бумаги. Он сделал удивлённое лицо, поднял листок и, не глядя на него (что было несложно), с глубоким, почтительным поклоном протянул его в сторону советника.
Тот выхватил бумагу, отряхнул её и, встав, с церемонными извинениями отнёс Такэде.
Напряжение спало. Хондзи вытер со лба выступивший пот и нервно рассмеялся.
