Искреннее, почти детское облегчение и радость звучали в их голосах. Они ушли, уже что-то живо обсуждая, хлопая друг друга по плечу.
Дзюнъэй наблюдал за этим, и его руки замерли на спине писца. Это была не просто справедливость. Это была мудрость. Гениальная в своей простоте. Вместо того чтобы наказать, он инвестировал в будущее. Вместо того чтобы посеять вражду, он построил союз. Убийство такого человека не просто лишило бы землю хорошего правителя. Это отбросило бы её лет на десять назад, в хаос междоусобиц и коротких, жадных правлений.
Писец под ним вздохнул и потянулся.
— О, куда лучше! Спасибо, отец. А ведь господин сегодня в ударе, да? — прошептал он, доверчиво откидываясь назад. — Обычно он, конечно, строг, но сегодня… просто воплощение Солнца. Чуть было не расплакался, честное слово. Эй, Сэнго, — он толкнул локтем подменного секретаря, — ты всё записал? «Сеять раздор, а не урожай»! Обязательно впиши это покрупнее, я потом себе на свиток перепишу для вдохновения.
Секретарь, молодой и напыщенный, фыркнул:
— Записал, записал. Только я бы сказал: «Сеять раздор, а не пшеницу». Звучит поэтичнее.
— Дурак, — добродушно огрызнулся писец. — У нас тут рис, а не пшеница. Тебе бы тоже спину надо подлечить, а то головой плохо соображаешь.
Дзюнъэй молча отступил, его работа была закончена. Он стоял в тени навеса, и его охватывало чувство, куда более страшное, чем страх разоблачения. Чувство абсолютной, всепоглощающей неправильности того, что он должен был сделать. Он видел не цель. Он видел человека, который был нужен тысячам таких же, как эти крестьяне. И с этим осознанием жить становилось невыносимо тяжело.
Генерал Ямагата, чью спину Дзюнъэй когда-то «исцелил», оказался его невольным покровителем. Он снова потребовал «слепого массажиста» в свой кабинет после особенно изнурительного дня инспекции войск.
Кабинет генерала был обставлен со спартанской простотой: оружие на стойках, разложенные карты, суровый запах металла, кожи и пота. Сеанс прошёл в молчании, прерываемом лишь довольным ворчанием Ямагаты. Закончив, генерал, уже заметно посвежевший, грузно поднялся.
— Неплохо, корзина, неплохо… — проворчал он. — Жди здесь. Мне нужно на совет к господину. Вернусь — ещё поработаешь. Только ничего тут не трогай! — Он ткнул пальцем в сторону стола с картами. — А то, не ровён час, труды моих шпионов у тебя в твоей корзине окажутся, хе-хе.
Он вышел, оставив Дзюнъэя одного в помещении. Приказ «ждать» был для ниндзя приказом «наблюдать». Он остался стоять в углу, его дыхание стало бесшумным, а все чувства обострились до предела.
Дверь в соседнее помещение, куда прошел генерал — очевидно, кабинет для совещаний — явно была приоткрыта на толщину пальца. Оттуда доносились приглушённые, но вполне различимые голоса. И один из них, низкий и властный, принадлежал Такэде Сингэну.
Дзюнъэй замер. Он не двигался, не дышал, превратившись в слух.
— …и потому я говорю, что сейчас самое время для лобовой атаки! — это был молодой, горячий голос, полный нетерпения. — Уэсуги усилил патрули на границе! Это вызов! Мы должны ответить ударом! Разгромить их аванпосты, показать нашу силу!
— Силу? — раздался спокойный, как поверхность глубокого озера, голос Такэды. — И что это покажет? Что мы сильны? Они и так это знают. Ты предлагаешь потратить жизни лучших самураев, чтобы доказать то, что и так очевидно.
— Но господин! — вступил другой голос, более старший, но не менее воинственный. — Пока мы ждём, он копит силы! Его союзники…
— Его союзники, — мягко, но непререкаемо перебил Такэда, — держатся на страхе и деньгах. Страх исчезает после первого поражения, а деньги заканчиваются. Наша сила — в наших землях, в нашем народе. Каждый солдат, которого мы потеряем в стычке из-за амбиций, недопашет поле. Каждая монета, потраченная на ненужную кампанию, не дойдёт до голодающих деревень. Вы читали Сунь-Цзы? «Высшее искусство войны — разбить замыслы врага». Не его армию. Его планы.
В приёмной воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом доспехов. Дзюнъэй представлял себе картину: молодые «ястребы», рвущиеся в бой за славой, и старый Тигр, сдерживающий их холодной логикой стратега.
— Можно выиграть битву и проиграть войну, — продолжил Такэда, и в его голосе зазвучала сталь. — Можно завоевать клочок земли и потерять доверие целой провинции. Ваша работа — не рубить с плеча. Ваша работа — думать. Анализировать. Видеть на десять шагов вперёд. Уэсуги — мастер провокаций. Он хочет, чтобы мы напали. Он хочет, чтобы мы потратили силы, растянули линии снабжения, показали себя агрессором. А я не намерен играть по его правилам.
Он говорил ещё долго, разбирая логистику, экономику, настроения населения, важность морального духа. Это была не военная речь, а лекция профессора для непонятливых студентов. В его словах не было и намёка на трусость — лишь глубочайшее, всепоглощающее понимание природы власти и войны.
Вдруг послышался шум — кто-то неловко двинул стул. Дверь кабинета распахнулась чуть шире, и стало слышно еще лучше.
