Фудзиту привели под конвоем. Он выглядел постаревшим на десять лет; его дорогое кимоно было помято, а глаза лихорадочно блестели от страха и непонимания. Он всё ещё не мог осознать, как его упорядоченный мир рухнул за несколько дней.
— Объясни это, — голос Уэсуги был тихим, но он резал слух, как скрежет стали. Он не кричал. Его гнев был слишком глубоким для крика. Он ткнул пальцем в одно из писем. — Объясни, как твоя печать стоит на приказах, которые саботируют поставки продовольствия моей армии. Объясни, как контрабандист, вёзший эти письма, знал твоё имя.
— Господин, это клевета! — голос Фудзиты дрожал, срываясь на фальцет. — Моя печать всегда при мне! Я… я не выпускаю её из рук! Это искусная подделка!
— Подделка? — Уэсуги медленно поднял со стола один из листов и поднёс его к самому лицу Фудзиты. — Я видел тысячи оттисков твоей печати за эти годы. Я знаю каждую щербинку на нефрите, каждый след от резца. Это он. Или печать, выточенная богом-кузнецом. Где твоя?
Фудзита судорожно полез за пазуху, дрожащими руками достал футляр и показал свою печать. Уэсуги взял её, сравнил с оттиском на бумаге. Идеальное совпадение. Мастерская работа Дзюнъэя не оставляла сомнений.
— Объясни, — повторил Уэсуги, и в его голосе зазвучала смертельная опасность, — почему человек, которого ты назвал своим агентом в Каи, на допросе сказал, что получал указания именно от тебя? Почему он, умирая, просил передать тебе, что «дело сделано»?
— Я не знаю этого человека! Клянусь! Это провокация Такэды!
— Такэда? — Уэсуги усмехнулся, и это было страшнее любого крика. — Такэда казнил моих шпионов у себя в замке! И мой человек слышал, как его начальник охраны говорил, что их раскрыли благодаря «уликам, предоставленным предателем Фудзитой»! Он ликвидировал их, чтобы замести следы! Ты работал на него, а потом решил избавиться от свидетелей!
Логическая ловушка, выстроенная Такэдой, захлопнулась. Любое оправдание Фудзиты лишь затягивало петлю на его шее. Его запирающиеся, путаные ответы, его паника — всё это в глазах Уэсуги выглядело доказательством вины. Его искреннее непонимание и ужас воспринимались как верх актёрского мастерства. В какой-то момент, пытаясь доказать свою преданность, он так размахивал руками, что задел рукавом вазу с дорогими сладостями, стоявшую рядом. Позолоченная ваза с грохотом покатилась по полу, рассыпая изысканные рисовые пирожные. Одно из них, с розовой глазурью, прилипло к лбу одного из суровых самураев охраны, смотрящего в пространство. Тот не дрогнул и глазом, продолжая хранить каменное спокойствие, со сладким пятном на лице, добавляющим сюрреалистичный штрих к трагикомедии ошибки.
Уэсуги наблюдал за этим фарсом с лицом, выражающим всё нарастающее презрение. В его мире чести и прямолинейности такая «жалкая игра» была отвратительна.
— Довольно, — его голос прозвучал, как удар гонга, завершающий представление. Он поднялся. Его фигура, обычно не такая внушительная, казалась сейчас заполнившей весь зал. — Я видел трусов. Видел глупцов. Видел жадных людей. Но я никогда не видел предателя, который бы так унижал себя, пытаясь избежать справедливости.
Фудзита замер, смотря на него в ужасе, с глазами, полными слёз.
— Ты служил мне много лет. За это я дарую тебе последнюю милость, которой ты не заслуживаешь. Ты совершишь сэппуку. Твоё имя будет стёрто из хроник. Твоя семья будет изгнана, но их жизни я пощажу. Таков мой приговор.
Он повернулся спиной, демонстрируя полное окончание разговора. Дело было закрыто.
Советника Фудзиту, бывшего вторым лицом в клане, повели прочь. Его карьера и жизнь были разрушены мастерской работой тени, которой он даже никогда не видел.
Весть о самоубийстве Фудзиты и признании им вины (официальная версия, дабы сохранить лицо клана Уэсуги) достигла Каи быстрее, чем скаковая лошадь. В замке воцарилась атмосфера не столько ликования, сколько глубочайшего облегчения. Угроза большой войны, казалось, отступила.
Такэда Сингэн действовал без промедления. Пока в стане Уэсуги царили смятение и разброд, он повторно отправил к Уэсуги Кэнсину парламентёров с предложением не просто перемирия, а по-настоящему великодушного мира. Он предлагал вернуть несколько приграничных форпостов, о которых годами шли споры, установить совместный контроль над торговым путём через перевал Дзао и даже предложил символическую дань рисом в качестве жеста доброй воли.
Для Уэсуги, чья гордость была ранена внутренним предательством, а армия ослаблена неразберихой, это предложение стало неожиданным выходом. Принять его — значило спасти лицо и стабилизировать положение. Отвергнуть — выглядеть недалеким упрямцем и рискнуть ввязаться в войну, к которой был уже не готов. Уязвлённый, но практичный, Луч Дракона скрепя сердце согласился. Хрупкий, зыбкий мир был заключён.
В кабинете Такэды пахло свежей тушью и бумагой. Операция была завершена, настало время для её разбора.
