Началось с мелочей. Вернувшись в свою каморку после сеанса «массажа» для одного из офицеров, Дзюнъэй почувствовал лёгкое изменение в атмосфере. Воздух был неподвижен, всё было на своих местах, но что-то было не так. Его пальцы, скользнувшие по простой деревянной чашке для воды, нащупали шероховатость. На дне чашки, почти невидимо, был процарапан крошечный символ клана Кагэкава — стилизованная волна. Послание было ясным: «Мы были здесь. Мы везде. Ты не спрячешься».
На следующую ночь, едва он коснулся рукой своего тонкого матраса, чтобы лечь, оттуда стремительно выскользнула крупная, блестящая многоножка-мухоловка, безвредная, но вид у неё был отталкивающий. Она исчезла в щели между половицами, оставив после себя ощущение гадливости и нарушения личного пространства.
Но Кумао на этом не остановился. Он был старым волком. Он начал использовать голоса.
Как-то раз, пробираясь ночью по безлюдному коридору, Дзюнъэй услышал из вентиляционной решётки едва уловимый, прерывистый шёпот. Голос был до боли знакомым — это был Хирото, его товарищ по обучению, погибший несколько лет назад во время несчастного случая на тренировке при срыве с отвесной скалы.
«Зачем, брат?.. Зачем променял семью на милость тирана?.. Мы росли вместе… верили в тебя… а ты… предал…»
В другой раз, когда он мылся в бане, до него донесся сдавленный смех — беззаботный, озорной смех юного ниндзя по имени Кэн, убитого на первом же задании.
«Эй, Дзюн! Смотри, у меня получилось! Летит же! А ты чего такой серьёзный? Как будто на свой похороны смотришь!»
Это была виртуозная работа. Кумао или кто-то из его команды обладал даром копирования манеры разговора и знал мельчайшие детали из жизни тех, кого уже не было в живых. Они били по больным, незажившим шрамам, пытаясь вызвать чувство вины, тоски и сомнения.
Но Дзюнъэй был не из робкого десятка. Он понял игру почти сразу. Вместо страха или паники его охватило холодное, почти академическое любопытство. «Интересно, сколько времени они потратили, чтобы разучить манеру речи Кэна?» — подумал он, вытираясь.
Его ответ был столь же изощрённым и совершенно неожиданным для Кумао.
На следующее утро, когда Кумао вернулся в своё временное укрытие — заброшенную кладовую в одном из дальних фортов замка, — он нашёл у своего спального места небольшой низкий столик. На нём стояла идеально приготовленная, ещё дымящаяся чашка зелёного чая. Рядом лежал аккуратно сложенный клочок рисовой бумаги. Почерк на ней был уставшим, дрожащим, точно его выводила рука слепого старца-комусо.
Надпись гласила: «Беспокойные ночи вредят циркуляции ци и остроте ума. Выпейте и отдохните. Ваше упорство и преданность долгу достойны лучшего применения, нежели эта тщетная охота. Ваш брат по Тени».
Кумао замер. Он осторожно, движением, полным смертоносной грации, обнюхал чай. Яда не чувствовалось. Он был идеально заварен, с тонким ароматом жасмина. Он ткнул пальцем в записку. Бумага была обычной.
И это свело его с ума сильнее, чем любая, даже самая смертоносная ловушка.
Это было не сопротивление. Это было… снисхождение. Учительское одобрение. Сочувствие. Дзюнъэй не играл с ним в кошки-мышки. Он вёл себя как старший наставник, жалеющий заблудшего ученика. Это было унизительнее любого поражения в бою.
Кумао, человек железных нервов, в ярости швырнул чашку об стену. Фарфор разлетелся на тысячи осколков, а коричневое пятно на камне выглядело как насмешка.
С этого момента охота превратилась в невыносимую дуэль нервов. Кумао продолжал свои психологические атаки, но теперь в них сквозила злоба и отчаяние. А Дзюнъэй парировал их с ледяным спокойствием, отвечая то пакетиком ароматных лечебных трав, подброшенным в карман плаща Кумао, то идеально сложенной из бумаги фигуркой журавля — символом долголетия и мира.
Юмор ситуации, абсолютно чёрный и оценённый лишь ими двумя, заключался в том, что их тихая война стала напоминать странный, извращённый ритуал ухаживания. Один оставлял угрозы и намёки на смерть, другой — заботу о здоровье и пожелания душевного покоя. Охотник и жертва поменялись ролями, даже не вступив в прямой контакт.
Терпение Кумао лопнуло. Игры разума, изысканные чаи и бумажные журавлики довели его до точки кипения. Он был бойцом, а не философом. Ему нужен был осязаемый результат — доказательство, которое можно было бы положить к ногам Оябуна. И он понял, что нужно бить не по Дзюнъэю, а по тому, что тот защищает — по его хитрой операции с Такэдой.
Его шанс представился, когда Дзюнъэй, вызванный к Такэде для очередного «сеанса», ненадолго покинул свою каморку. Кумао, наблюдавший за распорядком замка, знал, что у него есть не больше десяти минут.
