— Дело не в мистике. Это какой-то странный закон жизни, наподобие закона подлости и прочих. Например, когда люди идут по одной дороге с разной скоростью и в противоположных направлениях, а кто-то и в том же самом, то все встретятся в одной точке. Вроде улица почти пустынна, есть, допустим, только три человека, тот, кто идет сзади тебя, и тот, кто навстречу, однако все трое едва смогут разминуться в какой-то момент. Бывало у тебя такое?
— Постоянно, — усмехнулся спутник. — Особенно если решишь пойти по автомобильной дороге (грязно, допустим, на тротуаре или он вообще отсутствует — это же Россия), а дорога узкая, то обязательно в одной точке соприкоснешься с двумя машинами, которые будут ехать с противоположных сторон. Они и сами-то еле разъедутся, и тебе приходится прыгать в овраг, или в кусты, или в сугроб — что будет, чтобы не задавили. И ведь обидно, кроме этих двух машин, дорога абсолютно пуста. С каждой из них ты бы разошелся спокойно, но нет! Им нужно пересечься именно в том месте, где будешь идти ты!
— Вот! — обрадовалась я, что он меня понимает. — О чем я и говорю. Жизнь очень странная штука. — Так как мы подошли уже к двери, я постучала.
Все повторилось: к нам никто не вышел. Я постучала еще раз для очистки совести и через две секунды вошла.
— Эй, ты куда? — Толик схватил меня за локоть. — Частная собственность.
— Толя, в этом доме не принято приветствовать гостей с порога. Поверь мне, проходи.
Он еще немного потоптался, выглядя очень недовольным, но, видя с какой решимостью я продвигаюсь в нутро чужих пенат, пошел-таки следом. Неподготовленный, он, конечно же, задел все звенящие висюльки и нарушил ровность солевой полоски у порога. Пенсионерка его за это не погладит.
— Алина! — покричала я. — Марианна Сергеевна! Это Аня.
Мы уже вторглись в гостиную, когда Марианна появилась из своей комнаты. Такая же чудная, в платке, замотанном вокруг головы, в длинной черной юбке и бесформенной кофте. Подозреваю, она снова молилась. Или колдовала — поди пойми, что это было.
— Здравствуйте. Извините за вторжение…
— Я вас знаю, — перебила она.
— Ну да, я Аня, мы у вас были на днях. С майором.
— Ты работаешь в усадьбе, да? Вахтером? — Я кивнула. — Поверь мне, детка, беги оттуда.
— А это Толя, мой помощник, — игнорируя ее последнее замечание, кивнула я на парня, которого привела с собой и который теперь смущенно потупил глазки, видимо, стыдясь того, что послушался меня и вошел в дом без спроса. — А где Алина? Она скоро будет?
Горелова как-то странно посмотрела на меня и ответила ребусом:
— Когда она вернется, я не могу предположить. Но она дома.
Мы с Толей переглянулись. С немым вопросом в глазах он легонько приложился пальцем к виску, видимо, уточняя, можем ли мы доверять словам этой женщины и в принципе считать ее вменяемой. Я также легонько, чтобы она не заметила, пожала плечами. Я видела ее второй раз в жизни, к тому же она и в первый раз произвела неизгладимое впечатление своими россказнями о мертвой невесте, преследующей ее и нагоняющей на нее орду других призраков. Возможно, Ткаченко прав в своих догадках: вменяемость, если и была от рождения, то уже давно убежала.
— Все-таки дома? — долго думая, что сказать, решилась я уточнить. — А где именно дома?
Марианна Сергеевна замешкалась, затем совершила едва заметный кивок в сторону второй спальни, закрытой на ключ (он торчал в замке).
Мы вторично переглянулись. Если я правильно поняла, женщина заперла свою собственную дочь на замок… Для чего? Она что, оборотень?
— Когда ожидается полнолуние? — шепотом спросил меня Толя, косясь на Горелову. Очевидно, наши мысли совпадали.
— А… — я снова замялась. — А мы можем войти?
Женщина пожала плечами.
— Вы вряд ли от нее чего-нибудь добьетесь…
И все же она прошла к двери, повернула ключ и распахнула дверь второй спальни, как близнец, такой же маленькой и так же точно обставленной, не считая того, что здесь поместились две узкие кровати вместо одной, а на полу не было свечей и загадочной книженции.
Через пять секунд и шесть шагов мы поняли, в чем дело: пристроившая на подушку голову Алина была вдугаря пьяная. Я вспомнила, как она рассказывала во дворце о своей проблеме, и покачала головой. Последующие минуты мы тщетно пытались ее разговорить: из уст вырывалось только нечленораздельное мычание. Наконец Толик предложил устроить ей банный день, но я решила, что это чрезмерно: женщина потеряла своего единственного сына, вполне извиняемо, что она сорвалась. Лучше ее пока не трогать.
Выйдя из комнаты, мы захотели поговорить с бабушкой Вити, но та уже вернулась к своим молитвам: из-за двери доносилось таинственное бормотание и треск церковных свечей.
— Идем, — повел меня к выходу Анатолий.
На крыльце мы столкнулись с какой-то бабкой. Очки в старомодной оправе, платок на голове, шерстяное платье, носки и калоши в жару плюс двадцать пять, а также бидон молока в руке делали ее образ каким-то анекдотичным, по крайней мере шаблонным. Этакое амплуа бабушки в деревне, занавес поднят, зрители замерли. Вот мы и замерли, потому что кроме нас на улице никого не было.
