Пока мы мчались мимо низких лесистых холмов и волнующихся на ветру полей центральной Миннесоты, разговор, разумеется, вертелся вокруг дела о руническом камне. Холмс и Рафферти обменялись множеством идей и теорий, и меня поразило сходство их мышления, несмотря на явную разницу в стиле и темпераменте. Но более всего меня заинтересовали познания Рафферти об окружающей местности, поскольку он мог ответить на вопросы, которые до определенной степени представляли трудность даже для Холмса.
Особенные споры вызвали причины, по которым кто-либо стал утруждать себя столь изощренной подделкой (если это подделка), учитывая тот скептицизм, который находка породила во многих умах. Я сказал Рафферти:
– Предположим, что камень – дело рук фальсификатора. Неужели же он действительно верил, что сможет разбогатеть на этой подделке? Он ведь должен был знать, что артефакт встретят скептически.
– Доктор, вы задали вопрос, который грыз меня, словно мышь – кусочек сыра чеддер, – признался Рафферти. – Но, возможно, у меня есть ответ. За эти годы я познакомился с некоторыми местными шведскими фермерами. Когда смотришь впервые на этих молчаливых гигантов с их стоическими лицами, то кажется, будто это самые мрачные люди на всей земле, напрочь лишенные чувства юмора. Но, когда знакомишься с ними поближе, выясняется, что они вовсе не таковы. Вот только чувство юмора у них весьма специфическое: сухое, как песок, и тихое, как кладбище. Возможно, рунический камень – это своего рода шутка, которую решили сыграть с американцами суровые шведы.
– Не могли бы вы с этого места поподробнее, – попросил Холмс, который внимательно слушал комментарий нашего друга.
– Постараюсь, – кивнул Рафферти. – Хотя тяжело объяснить ситуацию тем, кто не знаком с этими парнями. Вы должны уяснить, что больше всего они ненавидят, когда богачи спускают огромные деньги на ветер. Самый страшный грех для здешних потомков викингов – бахвальство или возвеличивание себя. Вот почему для них так привлекателен рунический камень: для хорошего шведа нет ничего лучше, чем объегорить профессоров, денежных мешков и прочих типов, которые считают себя умнее других.
Рафферти помолчал, выглянул в окно и продолжил:
– Есть еще кое-что, что вы, друзья, должны знать. Если кто-то здесь и в курсе, что камень туфта, они никогда не признаются ни вам, ни кому бы то ни было. У них так не делается. Нет, они будут сидеть в темноте вокруг своих очагов и смеяться про себя, как безумные, вот только никто не услышит. Такие уж они, эти шведы. Они предпочтут втихомолку глумиться до последнего дня, а потом унесут секреты с собой в могилу. Можете не сомневаться.
Холмс посмотрел на Рафферти:
– Хотелось бы, чтобы вы ошибались, но, боюсь, никакой ошибки нет. В любом случае, посмотрим, удастся ли вытянуть что-нибудь полезное у мистера Фегельблада. Мне кажется, до Сок-Сентра осталось ехать пять минут.
Упомянутый городок с его широкими прямыми улицами и скромным разнообразием зданий мало чем отличался от Александрии и любого другого поселения в прериях, что нам доводилось видеть. Пока мы на станции ожидали поезда Фегельблада, прибывающего в половине первого, к нам подошел худощавый рыжеволосый паренек, который краем уха слышал наш разговор. Он поинтересовался у Холмса, не англичанин ли тот. Получив утвердительный ответ, юноша сообщил, что его зовут Гарри Льюис и он планирует стать известным писателем и путешествовать по миру[20]. Но, что еще важнее, юноша сказал, что поезд, на который мы собирались сесть, всегда опаздывает по субботам (о чем забыли упомянуть в кассе) и ждать нам придется час или даже больше. К несчастью, он оказался прав, и гудок приближающегося состава мы услышали только в начале третьего.
– Я обязательно скажу об этом мистеру Хиллу, – заявил Холмс, который с каждой минутой все больше терял терпение.
