Но Донны и Джедди уже и след простыл. Они отправились прямиком в магазин «Что хочет каждая женщина» и взяли то, «что хочет одна конкретная женщина», — воплощение мечты о шести дочках, в одинаковых ночных одеяниях порхающих по лестнице, будто кинозвезды. Проверив размеры, Донна уложила три ночные рубашки в пакет, который перед ней раскрыла Джедди, и сестры направились к выходу. От отдела ночных рубашек до выхода путь неблизкий. Разумеется, их задержал охранник, но девчонки были хитрые и предъявили чек.
— Извините, девочки, — только и сказал охранник.
Сестры вышли из магазина и задали стрекача по улице. Сумка на колесиках подпрыгивала где-то сзади, а на лицах у них сияли широкие веселые улыбки.
Матушка и Венди ели попкорн у Центрального вокзала, когда прибыли Донна и Джедди.
— Какое счастье, что они сегодня за полцены, — только и сказала матушка.
Однажды матушка увидела Дэнни, своего отца. Дэнни шел по улице, а вокруг головы у него был нимб.
— Странно, он же не собирался приезжать на Рождество, — сказала матушка.
Он и не приезжал.
— Этого педика! — фыркает Энджи.
— Не похож он на педика, — возражает Джедди, не желающая, чтобы хоть один мужик был забракован без должных на то оснований.
— Тебе виднее, — ухмыляется Энджи.
Если Джедди чего и не знает про мужиков, то разве что мелочь какую. Джедди тужится придумать быстрый и остроумный ответ. Если она ответит минуты через полторы, это для нее быстро. Но она не успевает.
В дверь снова стучат, и все они застывают на месте.
Старая Мэри задувает свечи. Погасив последнюю свечу, она совсем выдыхается. Венди открывает дверь лоджии и старается выгнать дым наружу. В комнату врывается ветер и разносит дым по всей квартире. Энджи и Линда снова прячут ковер в шкаф. Старая Мэри одну за одной облизывает свечи и кладет в сумку. Не хватало еще, чтобы пенсионная книжка сгорела. На следующей неделе двойная выплата в связи с нерабочими днями или чем-то в этом духе. Кэролайн прячет бутылку с мутной кладбищенской водой за кресло, а Донна опять раскрывает «Обычное преследование».
Кэролайн подходит к двери. Девочки замирают, словно статуи, и прислушиваются. Старая Мэри не поворачивает головы, зато скашивает глаза. Кэролайн прикладывает ухо к двери. Не слышно ни шиша. Это, наверное, хлопает на ветру внизу дверь во двор. Кэролайн приподнимает крышку почтового ящика.
— Кто там?
— Кевин Барри, — следует ответ.
Девочки издают громкий вздох облегчения, больше похожий на стон.
— Это матушка, — говорит Кэролайн.
Но все и так поняли, все было ясно уже по первому слову «Кевин». Даже нет, по первому гортанному звуку. Даже нет, по вдоху, который предвещает первый звук. В жизни есть вещи настолько хорошо тебе знакомые, что они стали частью самого тебя. Например, все, что связано с матушкой. И с Девочками. И со Старой Мэри. Каждый их жест, каждое движение, каждый взгляд, каждое замечание — а их немало. Ведь матушка и Девочки — одно целое. И Старая Мэри — тоже одно целое со всеми ними. Они — это она, а она — это они. Неудивительно, что они католички, — вон какие преображения происходят в нашей семье.
Кэролайн открывает дверь и впускает матушку.
— Вы что, не слышите, что это я? Оглохли вы, напились или что?
Все отвечают одновременно.
— Или что, — говорит Донна.
— Напились, — произносит Энджи.
— Оглохли и напились, — сообщает Джедди.
— Оглохли, — констатирует Линда.
Наступает молчание. Матушка оглядывает помещение.
— Вы тут про меня, что ли, говорили?
— Ага! — отвечают сестры хором.
Матушка принюхивается и чувствует запах дыма.
— Свечи уже зажигали?
— Мы тут им устроили небольшое испытаньице, — извещает Старая Мэри.
— А, ты здесь, мама?
— Нету меня. Я, блин, в Донеголе, на фиг, — выдает Старая Мэри.
Но матушка так быстро не сдается. Девочки благоговейно наблюдают, как сходятся два гиганта их жизни.
— Господи, мама, да что ты там в Донеголе делаешь?
— Картохой спекулирую. Десять фунтов мешок.
Комнату заполняет смех. Матушка садится, и Старая Мэри целует ее в губы, словно древнеримская императрица. Но матушка тоже жаждет славы. Если не можешь победить вышестоящих, нападай на низших.
— Венди, там внизу у твоей машины какие-то мальчишки крутятся, — говорит матушка.
Венди вскакивает, выбегает на лоджию и перегибается через перила. Матушка строит гримасы ей вслед, а Девочки хихикают про себя. Лоджию освещает уличный свет, какой только и бывает в трущобах вроде этой. На окнах блестят металлические жалюзи. Улицы пустынны. Так и кажется, что все сидят по домам и замышляют что-то плохое, какую-то жестокую и жуткую гадость. Ведь если квартира Кэролайн представляет собой что-то типичное, то, наверное, за каждой дверью творятся странные вещи. За каждым окном. Обычный вечер для Старого Монкленда (если не случилось ничего необычного) — в каждом дворе по истории, а на каждой улице событий столько, что на целое кино хватит.
Венди решает вернуться в дом и достойно противостоять насмешкам. Пусть эти гиены хохочут. А гиены пихают друг друга, и скалят зубы, и тычут пальцами. Когда они немного успокаиваются, Венди поворачивается к матушке:
