— Видите, какая она стала зануда! — Таня приподнимается на локтях. — Даже на мои шутки не реагирует!
— Одно и тоже каждый день, — добрая ухмылка пробегает по ее пухлым щекам. — А попы, пожалуй, нужно поднять, летом успеем належаться на траве. Подъем, бабье царство! — она резко вскакивает.
Алена не хочет вставать, ей хорошо. За долгое время в ее голове день, а не ночь. И больше всего на свете она желает, чтобы он не заканчивался.
— Я знал, что это ты. Больше на нашей улице нет сумасшедших, которые пошли бы кататься на санках в минус пятнадцать.
Алена знает, чей это голос, хоть и давно не слышала его. Он наклоняется над ней, на лице улыбка во все тридцать два.
— Вставай, — Ленька протягивает руку.
— Привет, — она кладет в его ладонь рыжую рукавицу.
— Рыжие? Ты серьезно? — он рассматривает рисунок из белых линий и громко смеется. — Я думал, если и увижу тебя когда-нибудь еще, то ты будешь в длинном пальто и на каблуках, но точно не в рыжих рукавицах и шапке с помпоном!
Алена одергивает руку и встает.
— Не вижу ничего смешного, — она засовывает руки в глубокие карманы. — Не на каблуках же с горки кататься.
— А ты что в минус пятнадцать забыл в яме? — Таня складывает руки на груди и выставляет правую ножку вперед.
— Как тут не выйти! Вы так орали, что я слышал вас за утепленными окнами, — он хмурится, пряча улыбку. — И как вы посмели не позвать меня? — губы снова разъезжаются. — Теперь стойте и ждите! — он бежит в сторону улицы.
— Ты куда? — орет Валя.
— Как куда? За санками, конечно.
Они все же успели проводить день и уложить солнце в кровать. Ленька взбил подушку, Алена аккуратно расправила пуховое одеяло, укрыв ноги, а девчонки помогли выключить свет и зажечь ночники на черном потолке, который был усеян маленькими желтыми точечками. Наверное, это были звезды.
— Они уехали полгода назад, — Анна Владимировна стояла у плиты. На сковороде трещало масло, а в духовке пыхтели булки с корицей.
Горячий, круглый блин, размером с тарелку, лежал перед ней. Он был картофельный. Еще полминуты назад Алена смотрела на него и была самым счастливым человеком на свете. Ведь только бабушка умела печь такие блины. Это был драник, увеличенный в раз пять-шесть. А еще он был сладким, язык проваливался в воздушное тесто. Алена украшала его щедрым куском сливочного масла и посыпала сахаром.
Сейчас она еле смогла проглотить маленький кусочек.
— Почему ты мне не рассказала? Я же звонила тебе.
— Хотела сказать, когда ты приедешь, — Анна Владимировна умело перевернула блин, другой рукой проверяя духовку. В свои семьдесят шесть она ловко справлялась с хозяйством, умудряясь полдня стоять у плиты, а остальное время возиться с огородом и курицами, которые за последний год заполонили половину участка.
— А дом? Они продали его? — Алена почти плакала.
— Да. Теперь их дом в Москве, — бабушка вытерла руки и подошла к старому деревянному серванту, который Алена помнила, сколько себя. — Это тебе, — она достала из большой сахарницы конверт и протянула Алене. — Доешь, потом прочитаешь.
Алена в одну секунду запихнула блин в рот.
— Спасибо, бабушка, — она поцеловала ее в щеку, сполоснула руки и выбежала из кухни.
Забравшись с ногами на диван, девушка включила светильник и вскрыла конверт. Почерк ровный, аккуратный, будто Женя писала под линеечку, переписывая текст из черновика.
Алена подрывается и бежит на кухню.
— Бабушка, а где второе письмо?