— О, недержание сердец… летнего света или тумана — ни стволов, ни ветвей, лишь в воздухе — насыпь мелких красных листьев — чешуя летучей рыбы… А также: подсветка незримого, коронация дня и ночи — зарей и прочие спецэффекты
И покатившийся захлестнутым гусем клубок, расстилая след… Но Полина непроницаема.
— Теперь уже это не выплывет — и совершенно незачем исповедоваться.
— А сложить с души?
— И навьючить на тебя? Я профессионал, а не нюхальщица ветра, чтоб при смене урывок — трясти сморщившийся грешок и плющить всех — моральной силой.
Новый наполненный синью рожок заведен в угол уст… навстречу мчащему по дороге порожняку осени… И выпрямляясь:
— А вдруг некто Острая Мысль… случайный прохожий на шелестящем шагу — раскусит тебя, как…
— Прохожим ты был — тому… не затевай, что ты нисколько не изменился, а я на десять лет заветрелась! — говорит Полина. — И кто верит, что ты явился случайно? Наконец, Острый Зуб или Похотливая Рука с рефлексом разоблачать… я вся — на виду, как то украденное письмо. Как подброшенные тобой — Павлику и всей читающей публике. Как то, что ты вчинил нам — собственные любовные искания. И разлиновал их — регулярным полетом валуна с крыш. Птичник… вольный каменщик!
— Все, что с нами случается, мы и придумываем сами, — пожимает плечами третий.
— И если ты отвернул русло этих северных рек… застывших чернил — ко мне, возможно, письма обращены — ко мне? — спрашивает Полина. — Постфактум. Или антефактум? Чье-то из лиц ортодоксально надеется?
Пауза. Лопаются маковые кульки смеха. И дымящийся:
— А вдруг — твои письма ко мне? Ты забыла, как ежедневно отвязывала порочные… порожистые слова — в такие устья… И я выдвигаю вязь — на поругание, плеснув едким кали сарказма: в отправной миг она — недовязала…
— Распустила…
— Найдите, милые ученики, свежие выражения, чтобы не усомнились в вашей искренности, как я. И не ринулись сличать слово — с делом. Это пособие по риторике для младших школьников.
Солнечные ромбы и блики, цвет — склонность к закату. И новый дробящийся дым, и ветер.
— Моя престарелая соседка влюбилась, — говорит Полина. — Постфактум. В Грэма Грина. Ах, Полечка, я засекла… обнаружила величайшего… Глотаю все, что он написал. Смотрю на других и поражаюсь: как можно читать что-то еще? Зачем?! Надо им срочно раскрыть глаза…
— Вылущить из орбит…
— Пожалуйста, сообщите знакомым. Просто скажите, что есть такой Грэм Грин… — и мечтательно: — Как бы заставить всех читать Грэма Грина? Она не сидит с холодными зрачками. Она пылает!
— Ты права: мое появление — не случайно… — и грозно, сквозь закушенный горящий рог: — Ничто сморщенное и скомканное не просмотрено. Я прибыл — объявить тебе приговор! И уже отверз уста, но брат Павлик неправильно меня понял — и бросился угощать кислой капустой.
— Павлик отлично понял — ни откровения, ни спортивных репортажей отсюда не выпорхнет. И поспешил спасти ситуацию, — говорит Полина. — Он был прекрасно воспитан — бонны, гувернантки. Потому и не убирает за собой — отучили. Павлик бесполезен для укрощения бытовых гротесков. Он — эстетический объект. Мои глаза счастливы, если обращены на Павлика. Какую бы тюльку ни жевал. И мне ли не знать, как ты уступаешь ему — во всем! Уступив — даже меня. Так что когда ты пропал, я и не заметила.
— А разве я пропал?
— В лучах Павлика. В этой стране вообще все время пропадают люди. Ни за кого не поручись, ни в ком нельзя быть уверенным… — и Полина сдувает со лба процветшие гневом вьюны. — Не будь уверен, что я глупа и способна на героику.
И снова — маковые взрывы, раскаты, разлеты.
