— Эти комментаторы очень менжуются, — говорит Полина. — Су-е-тятся, забегают вперед. Там — выход, исчерпанность… поле трав и виньетка куста, искаженного — потусторонностью. Последняя флексия, склоняемая ветром. Зачем взирать на историю — из куста, сквозь лучи заката, которые всех перекрасят? Сквозь испарения финиты… И не утверждай, что последний миг посеян — в первом: вытоптано… неплодотворно. Пока за кустом — кто кем обернулся, мы лавируем… свободны — на тропы. А вы — на паралич. Если малый сдал на излете своего педагога — почему не высмотреть его в годы учебы? И пустить по линии — любимых воспитанников. В этой проекции будущего он — не предаст! Я склоняюсь к тому, что жизнь — единовременный праздник. Да будет собранием лучших мгновений, а не последних! И, чем накладывать кучи сносок… — и смех. — Лучше предъяви событие — от другого участника. И выяснится — происходило прямо противоположное. Ты спрашивал, что я вяжу?
— Петли из пуха и времени.
И вдохновенно — Полина:
— Я чувствую, не сгорит и осень, как рухнут снасти, взовьются трубы, надует каменотесов — расхолаживать вечный сюжет: осаду города. И я раздам обеляющие пуховые одеяния — пешим и рукокрылым, и ветошникам-деревьям, чертовым резервистам — и цепенеющим цепям волн. И спасу их… — и, сощурясь: — Кто ты такой, чтоб объявлять мне приговор? Впрочем, задумано — любой… курьер.
— Кто десять лет представлялся тебе в самых курьезных… курьерских образах? Меж купидонов, купирующих хвосты дорог… — произносит третий. — Сорви с меня форму ночи и открой — невидимое… невиданное бесстрашие —
— Я все равно не довяжу — ровно штуку, определяющую метаморфоз, — говорит Полина. — Смотри прецедент: письма. Но за деталью неполноты — весь объем свершенного!
— Веление высших сил… не ищущих — каково мне с тобой расстаться! Удастся ли — снова бросить тебя на брата, читателя грязных газет. Но в удалении развеется мелкое — дух спертый, квашеный…
Качающийся, летучий, как мяч, цвет гнева.
— Думаю, Павлик опять захочет помочь, — говорит Полина. — Например, спустить тебя с лестницы. Надежд — или…
И вздернутый угол пламени.
— Чуть раньше — черный ход… черная дыра — сияние Павлика.
— Или — не выпустить отсюда никогда. Какое из моих наставлений он съест…
— Чем больше пространство между нами — тем шире наши с тобой владения. Мы будем — великими…
На подоконнике — пунцовая пыль или ржавые муравьи наваждения… крошки для птиц и ангелов, стимфалийские перья, клочки писем… или — чей-то взгляд, провидящий осень. Обведенная гневом — скукой? — вязальщица, манипулируя нитью речи, реки, дороги… И лицом к дороге — Привязанный и Вибрирующий: мак, сон, дым — и фривольно-кривые швы смеха. И готов перегруппировать их — в безалаберность струй, стенания, грифельную ломку пальцев, но… где — помпа? Беглянка-вода, водоотталкивающие щеки, клещи? Где погремушки, клаксоны — устроить тахикардию? Наконец, где — последняя деталь: объемный белый балахон… эта объемная деталь — последний белый балахон? Или подслушивающему… подсматривающему местное наречие — нет места для преувеличения?
