И вот сколько-то спустя Нупс идет откуда-то или куда-то и где-то вдруг видит: пьяный кавалер на дворе, а рядом — гулящая красавица машина «Жигули»: хорошится — то в левом осколке обзора, то в правом, то в ручьях из лопнувшей трубы… и еще кавалер, но помельче сортом. И первый пьяный — бух сандалией по струе, растоптал милашку в сырость и вопит бывшему отражению:
— И чтоб твоя сука-машина больше по жизни не ездила! — а еще кавалер, помельче сортом, тот ни при чем. Но первый ему покровительствует. И благосклонно интересуется: — У тебя деньги есть?
И Нупс почему-то знает, что деньги зашиты в кепку, но его осеняет другое: разбитной кавалер, победительный-безденежный, ведь он и есть Вовка Дутов! И не похож, хоть бурка на него насядь, — да вот он, поскольку друзей не выбирают. Но от того, что Нупс видел столько упоившихся, что — двоятся, как цифра 8, ему кажется, что он и сам — вдребезги! И не успев ничего выспросить и взять адрес, он засыпает прямо там, где шел, и там, куда. А снятся ему провидческие сны, правда, он не помнит, что, но помнит — пророческое! И когда он просыпается, он уже чувствует, что вместо снов остается с голыми руками, но еще не проснулся. И начинает в муках вспоминать, ладно, а сейчас-то он где? Где спит? У бабушки в лодке, или при столовой ложке — или на триумфе симфонической музыки? И когда проснется, кем он будет? Выхлопным прокурсистом Вовкой Дутовым — или прорабом искусств? Или падшей крепостью Измаил?
И заглядывает стеклянным глазом в щель между снами — и видит презнакомые обои в финский цветочек, семь с полтинником за клубок. И оказывается: посередине жизни — вот где проснулся, на мужской половине, а в другой комнате жена кроит платье, а бабушка — за жующей водой, между Нупсом и бабушкой — волны финских обоев, а вундеркиндер положен на музыку — и в звучной школе. И кстати, тут Нупс обнаруживает, что он полусиний, но сгоряча не обращает внимания.
А за окнами сумрак, но будто уже светает, и к дому прибило утро. И Нупс рад, что слава Богу, так скоро ночь минула, и размечает дела, туда сходить, это принести, а то пронести под плащом. И протягивает руку за часами — нет часов! Неужто экспроприировали, пока просматривал сны пророка?! Но тут Нупс слышит свой хренометр — уже прикручен, влит в руку намертво — серебряной лужей-непроливашкой. Смотрит в лужу, а там — сегодняшний вечер, скоро восемь. То есть за окнами не светает, а темнеет. И дела, отосланные в завтра, можно вернуть в сегодня. Но если отозвать, если вынуть их из завтра, то в завтра образуются такие бреши, что завтра рухнет. И завалит Нупса за валом — и не спасут. И тут Нупс покрывается от пяты до треска в затылке —
И заплакал Нупс в половине восьмого финских обоев — у черты, где ворсистому
Но пока все растерялись, Нупс вдруг — скок на бочку и наутек! Крутись вперед, моя затейница! А почему — на бочку, а не на поезд? А не все ли равно, если время такое же круглое, как пространство? А может, в поезде воздух комковат — и проводник сумасбродничает. А может, не боится и заскочил на поезд, но промахнулся — и на бочке. А бочка-то и есть единственное спасение! Бежишь-бежишь и не прибежишь — ни к концу, ни к началу, где конец начинается. Только бы никто не прознал, что я на бочке, только бы не… И качается с работы на работу, из ужина в ужин — как неспящая птица, мускулистая горловина, крылья блинчиком… а на самом деле — по бочке вдаль, от всего отдергивая пальцы, чтобы все не прилипло, нечего на бочку наматываться, колотить хвостом по кочкам. И от спешки — спешно прочь! Ведь если к цели не рваться — и увидишь тысячи целей: и вокруг и дальше. И не надо делать так, как надо, потому что так уже сделано.
Вот как убегает Нупс Полу-Синий все шире и выше, отклоняя виселицы вопросника, а тех, кто отвечает, остановят раньше.
