— Одиннадцатый прямо идет или поворачивает?.. — и повышал голос и скорость слов: — Одиннадцатый… прямо… или налево?..
Очкарик вздрагивал и недоуменно смотрел на бегущего.
— Простите, вы что-то сказали? Мне?! — изумлялся очкарик, обходивший дебри нутра своего, бередя, напевая, разбойничая, — и вдруг насильственно выброшен на голый асфальт, высосан — шквалом улицы. И рассеянно оглядывался и задумчиво повторял: — Одиннадцатый? Ни больше ни меньше!
— Прямо или налево? — вопил бегущий, уже оглядываясь назад, и почти разрывался на неравные половины, чтоб младшая, урезанная до уха, заслушала очкового, а экспансивная крупная успела втереться в автобус.
— Одиннадцатый?.. — и очковый волынщик растерянно отирал притупившийся лоб. — Не помню… Вообще-то я никуда не езжу одиннадцатым маршрутом.
— Может, стоило сесть в одиннадцатый — и мир бы преобразился! — усмехнулась Эрна. — Ты встречал его со столичного поезда или с сельской электрички, забрызганной рогатыми ливнями и животными?
— С крыши товарняка!
Травы температурили и длинно откашливались на ветру сухим скрипом. Юноша Петр следил, как парашютировали в петунии две пчелы, и сравнивал с пикетом на кремовое пирожное, и мысленно переворачивал в славный гэг с летящим в физиономию тортом… хотя бы с десятком птифуров.
— Он мог вскочить в проходящий столичный — на неприметном полустанке. Стоянка — минута и сорок секунд у единственного перрона, обрывающегося под тамбуром второго вагона.
Нежная Эрна подтягивалась к самому уху Петра и спрашивала томным шепотом:
— Так он подобен научному работнику или деревенскому фофану?
— Зависит от твоих представлений о типажах, — смеялся юноша Петр. — От того, какие описания ты считаешь недурными.
Дева-серна досадовала.
— Если нам кого-нибудь поручают, могли бы уточнить — кого. Чтобы знать, как себя вести.
— Проверка на проницательность? — и Петр отделял от себя дымок и бросал в дальнюю урну, меняя ее на косматый увядшими стеблями баскетбольный венок. — Главное — чтобы угадать? Что ты знаешь в серьезном подходе к судьбе? Львица моего сердца ушла замуж за простого банкира, и теперь, если хочет купить диван, она твердо знает, как могучи его спина и бедра, где наколоты цветочки, а где — ее инициалы. И каждое утро обкладывается справочниками по дизайну и прайсами и прозванивает торговые точки, перечисляет желанное по всем подробностям и интересуется, нет ли — в тютельку, а если нет — когда?..
— Я все еще убеждена, что дело — диван. Хотя угадайка так себе, не будирует. Вот если бы в конце дня выяснилось, что он — сиротливый миллионер и присматривает себе хохотушку-вдову! Или вдруг — мой настоящий отец, а тот, кого я считала им до сих пор… Но завеса сброшена!
— Вижу, мамочка, для общего развития вы лопатили дамские романы с латинскими сериалами и хорошо подковались, — говорил юноша Петр. — Чтобы не провели, веди себя так, будто пред тобой — ряженный в нищего Сам. Удовольствуй, не жалей себя, стряпай ему котлетки! — и, сложив губы в ноль, выдувал прощание.
— А со всякой сковородой — как с живым существом… Главное, — поправляла Эрна юношу, уже вдогонку, — что тебе подсунули не прибой, а отбой, и время оцепенело и не притягивает события, но сносит — в марево. Как протиснуться меж пастью и пастью безжизненного? А после выканючить назад собственное утро — его мед, мирру и юное вино, и ликующий шум его площадей.
Женщина с черно-белым лицом, опершись на фонарный столб, всю себя отдавала вздохам и выдохам. Грудь ее всходила сосредоточенно высоко, живот раздувался, губы со всхлюпом заглатывали куски воздуха. В лице стояли дремучие, безразличные глаза. Возможно, и она была лишь видением пустыни.
