Шествовать. Прихватить рог… полностью

Однако в реальном доверенное лицо подсолено дробью иллюзий, а не мимикой сопереживания. Прекрасная дева дозирует общение голодающих с прекрасным. Точнее, почти не болеет о приезжем и носит по принимающей стороне — не предусмотренную поручителем бурю. Cito: возобновить композицию фигур — от вчера и перевыполнить в завтра, стройную, где не приважены — ложные боги, и чудный голеадор — герой битвы за Эрну, а не за улицу, раздувающую его, как муар, — тут и там, и везде, где ей не хватает массы. Или отозвать ранний круг, тоже успешный, где бессмертный еще не намекнул свое превосходство над рядами и не упорствует во зле существования. Вариант компромиссный: воскресает и расцветает — пока на него смотрит Эрна, в паузах — мятые буераки. Дева медлит с подвижничеством — с подачей угощений, и зреют сухая голодовка и самоедство, а медиатором в кланах вещей опознан — не хладнотелый папа-атлет в белом и храм его кухня, но прибор телефон, возможно, все поправит связь с этого ларчика — форма академическая, держит фундаментальный лексикон и рабочее слияние звучащего — с настоящим, ибо привязан вдали от окон, низко летающих в иллюстрациях, никаких контрагалсов, из познавательного лишь гость с перекрестка дорог — сквозь волынку кухонных, коридорных, кабинетных разворотов, от рамы к раме уменьшаясь, сокращаясь, выветриваясь. В приближении первом — старожил, серебристый лозняк, наст, подсочки глаз каплют голубизну. Во втором, гостином, — чужестранец, у ноги посох, разбередил неустойчивость, захлебывающиеся шоссе и эстакады, расторопные тракты, кислоту троп и тропов, что-то раздражающее, поплывшее, неузнанные запахи… В третьем створе, нагулявшем даль и сливающемся, отставлен — бок о бок с бессмертным, и в тесноте и в сравнении — поэма уныния. Дева-серна не околдована и готовит телефонный разговор, а когда на что-то ложится серебряный блик, вяло перебирает, чем затеплить безмолвие, и наготове — трамвайные голоса: мы ведем большую внутреннюю работу… всегда принимаем эффективные меры… расправляемся безжалостно и мгновенно… Silentium, гул пламени и соловьиный щелк и сип — беспрерывное бушевание чайника, ветерок страниц, раскрывшихся — одному, и в одних руках — уменьшены и неполны. Недостаток аудиозаписи, отмечает Эрна, из хищных птиц, чей орган скуки — желудок, дефицит его уханья, воплей, перестука когтей.

Второе постоянно влекущее Эрну устройство — часы, медаль на лацкане лорда-шкафа, тщательно ретушировано — затерта сечка минут, носогубные складки стрел сняты, чувство вращения не улавливается. Та же стойкость — и у нее на запястье, и Эрна подозревает, что оба счетчика забыли взбодрить — почему не случиться и этому казусу? А если совпали в показаниях, так налицо нечаянная рифма: склероз и девичья рассеянность. Бедная дева кружит по дому стрелой и ищет хронографы, ходики, репетиры и скелетоны, клепсидры или куранты, чтобы отогреть поступь событий двойной плетью, и сама готова пропеть кукушку, но птица-временщик строчит — по-крупному…

Кто-то из новых подруг — зависть к вольным, досада, клаустрофобия — предлагают дорастить скудный круг до аттракциона и обнаружить на принимающей стороне — что-нибудь потаенное. Не трубочку долларов, но состоятельную семейную проблему, знаки порочности, ползущего в поколениях проклятия, наконец, уточнить культурную низость патрона. И, зайдя в медвежий угол сатрапии, дева Эрна для старта лениво отгибает какой-то покров и тянет случайный ящик… в коем — железный и деревянный молоты, иззубрены побиванием мяса, и вспыхнувшие лучами ножи и окантованные багрянцем салфетки — тоже длинно ждут свою трапезу и парируют нечистую совесть Эрны.