Чем выше они поднимались, тем больше отдалялось вечное дыхание города – шорох шин и шагов по асфальту, пение сирен, хлопки открывающихся и закрывающихся дверей, голоса, сливающиеся в жужжащий хор человеческого улья, спешащего жить даже безлунной ночью, обложенной облаками, как вирусным налетом. Каждая следующая лестница поднимала их ближе и ближе к тишине – той особой тишине заброшенных зданий, которую так любила Лилит. Не случайно для прыгов она часто выбирала всеми, кроме руферов и сталкеров, забытые объекты. Их безмолвие не было полным, точнее оно было полно своей особой жизнью, потаенной, пугливой и в то же время могущественной, жизнью, которую можно понять, только умея слушать. Ветер, свободно заходящий в незастекленные окна, населял бетонную коробку миллионами призрачных звуков. Ветер причитал, постанывал, пришептывал плохо закрепленными лентами изоляции – он был языком, которым здание пыталось рассказать свою историю. А Лилит - внимательной слушательницей, вот только на пути вверх ее преследовал один отвлекающий фактор.
- Нет, ну я понимаю, почему лезут во Врата всякие там неврастеничные подростки, - пыхтел он, вываливаясь на площадку двадцать первого этажа. – У рыжего хомячка явный комплекс неполноценности. У этого... как его... Края, наоборот, мания величия: типа я гений, а вы все дерьмо. Наверняка, пописывает в стол дрянные стишата и мечтает о посмертной славе. Тут главное красиво уйти, а куда уж красивее, чем во Врата.
Лилит остановилась, чтобы перевести дух. Выглянула в оконный проем. Под оранжевым небом пульсировали улицы и проспекты, как заполненные светящимся раствором вены, между которыми черными кляксами темнели крыши домов. Ничуть не обескураженный ее молчанием, Фактор продолжал:
- Еретик – явный отморозок. Не удивлюсь, если он просто хочет избежать последствий своих темных делишек. Шива свихнулся на «Матрице» и компьютерных игрушках, ты видела его очки, этот прикид? Он уже реальности не отличает от картинки из пикселей. Ты – единственный адекватный человек во всей чокнутой компании, а потому я не могу понять, – мужчина качнулся к ней, облокотился о подоконник, заглянул в лицо, - зачем тебе все это нужно? Ты красивая...
- Но не добрая и не отзывчивая, - процитировала Лилит один из своих любимых фильмов, направляя луч фонарика спутнику в лицо. Фактор зажмурился, прикрывая рукой глаза, - и не всегда адекватная. Тут ты просчитался, психолог. Кстати, мне стало интересно – а тебя-то зачем во Врата понесло? Ищешь новый рынок сбыта?
- А ты, - он отступил в сторону, исчезнув из светового пятна, - что ищешь? Любви?
Она дернулась, раскаленный до белизны луч заметался внутри бетонной коробки, снова нашел Фактора – на краю усыпанной каменной крошкой площадки без перил. Лилит шагнула вперед выставив перед собой стальной корпус фонаря, как ствол:
- Поосторожней на поворотах, - она пнула брошенную кем-то смятую пивную банку. Та юркнула в пролет и только спустя мучительно долгие мгновения снизу донесся укромный звук, подхваченный эхом. – А то вдруг поскользнешься.
Лицо Фактора стало белым, будто из бумаги вырезанным с дырками зрачков:
- Тогда лови меня лучше, - тихо ответил он, почти не шевеля губами. – Ведь нас должно быть шестеро.
Лилит молча пожала плечами и стала подниматься на двадцать второй.
На последних этажах лестницу не достроили, туда вели узкие деревянные ступени, очевидно, использовавшиеся строителями. Ветер ощутимо дул из оконных проемов, завывая порой на высоких нотах, и Фактор все больше жался к стене, опасаясь, как бы его не смело вниз неожиданным порывом. Благо Лилит лезла первой и ничего не видела. Он уже давно понял глупость своей затеи. Доспехи рыцаря плохо налезали на его широкие плечи, а крутившая перед носом офигительной попой девчонка в рыцаре не нуждалась – встреться ей на пути какой подвыпивший юнец или наркоман, и Федор ему бы не позавидовал. Верно написано на значке, прицепленном к ее куртке: «Не трогай, убьет!» Хотя... возможно, вся эта показная жесткость, даже грубость – напускное, защитная реакция, вроде как колючки у ежика.
В детстве у него был ежик, пусть и очень недолго – мама в саду нашла, а отец посадил его в коробку и принес сыну. Зверек свернулся в клубок и молоко пить не желал. Ночами он шумел и царапался в стенки коробки, мешая спать, а днем лежал колючим шариком, временами недовольно фыркая. Федя менял молоко в блюдечке, чтоб не закисло, но меньше его не становилось. На пятый день ежик сдох. Папа сказал, что он, наверное, был больной. Мама предположила, что за зверьком неправильно ухаживали. Но Федя знал, что еж был гордый и свободолюбивый. Он просто хотел на волю и скучал по своей ежихе... ну, или кто там у него остался.
Лилит тоже была гордая и, кто знает, возможно, она тоже по кому-то скучала. Ее нельзя было купить молоком. К ней требовался особый подход. Фактор лез по шаткой лесенке, любуясь ее стройными ногами в тугих джинсах, и думал, что готов потратить свое последнее время в этом мире на то, чтобы найти такой подход, посмотреть, что там, под броней иголок.
