Лилит снова зажмурилась, теперь уже не от света. «Откуда тут ребенок? Кажется мне, или я, правда, где-то видела эту девочку раньше? Как в комнатушку хрущобы могли пропихнуть рояль? И главное – почему здесь день и… тепло?!» Она отправила флэшку в карман и как следует дернула себя за ухо. Стало больно, и Лилит распахнула веки. Нет, это был не сон – рояль никуда не пропал, музыка тоже. По рабочей привычке окинула взглядом помещение: никого. Выход, он же вход, у нее за спиной, если не считать балконную дверь.
- Девочка, ты тут одна? – Она постаралась говорит мягко, чтобы не напугать ребенка.
Пианистка вскинула на нее темные глаза, руки заученно взлетели в воздух и опустились на голые коленки:
- Конечно, нет, - голос девочки, слишком серьезный и взрослый для ее возраста, тоже показался знакомым. – Ведь ты тоже здесь, так?
- Да, но я хотела сказать… - вот оладь, детская логика! – Тут есть кто-то, кроме нас с тобой?
- Ты же сама знаешь, что есть, - девочка почесала коленку и положила пальцы на клавиатуру. – Хочешь, сыграем в четыре руки?
- Я не умею, - Лилит пыталась одновременно сообразить, что имел в виду странный ребенок, и о чем его еще надо бы спросить.
- Врешь, - пианистка укоризненно покачала головой. – Маленькая ложь влечет за собой большую, и так дальше, пока ты не запутаешься в паутине лжи, и она слопает тебя, как паук высасывает муху. Хлоп – и от тебя осталась одна высохшая оболочка. А настоящей тебя уже и нет.
Пальцы с заусенцами надавили на клавиши, бабочка в волосах утвердительно качнулась.
- Я не вру, - заторопилась Лилит, будто почему-то было важно завоевать доверие ребенка. – Я играла когда-то давно, в детстве. Но теперь все забыла. Правда. Лет десять уже за инструмент не садилась.
Девочка оборвала аккорд, нахмурилась:
- Почему?
- Да так, - Лилит становилось все более неуютно в обществе этого ребенка, - руки не доходили.
Малолетняя пианистка пристально уставилась на собственные кисти, сжимая и разжимая пальцы, а потом тряхнула головой, так что волосы метнулись по щекам:
- Чтоб ты знала, руки не умеют ходить. По крайней мере, сами по себе.
Глубина этой мысли лишила Лилит слов. Девочка тем временем подняла на нее темный взгляд:
- Получается, ты кучу времени зря выбросила. Вот когда я была маленькая, то игрушки свои в окно выкидывала. Тоже глупо, да? Теперь я, конечно, так не делаю. А ты до сих пор этим занимаешься.
Лилит покосилась в сторону залитого солнцем балкона: «Интересно, если выглянуть туда, я увижу Врата?»
- Ты хочешь сказать, я все еще напрасно трачу время?
Девочка соскользнула со стульчика, одернула цветастое платье:
- Пойдем, я тебе покажу, - и вошла в развевающийся тюль.
У Лилит ноги как к полу приросли. В основание позвоночника вонзились ледяные иголки, от них холод побежал по всему хребту. А вот у маленькой пианистки хребта не было вообще. И затылка тоже. Над вырезом платья в гвоздичках паутина затянула розоватую пустоту. Лилит будто смотрела изнутри в череп разобранной куклы: двумя светлыми пятнами вырисовывались стеклянные глаза, темнели выпуклости носа и губ, торчали черными пучками прикрепленные с изнанки волосы.
Ребенок обернулся, и Лилит заставила упасть руку, тянувшуюся к раскрытому в беззвучном крике рту. Может, почудилось? Узкие глаза блеснули совсем не по-стеклянному:
- Ну, ты идешь?
Смуглая рука приглашающе отвела тюль. Девушка шагнула вперед на негнущихся ногах. Сознание ее внезапно раздвоилось. Одна его часть кричала, почему-то голосом Честера Беннингтона, из заморского далека: «Беги! Беги отсюда! Runaway, baby!» Вторая нашептывала прямо в ухо: «Ну же, капитан Григорьева! Еще немного, и ты все поймешь. Будет о чем доложить Гуняге. А там пусть майор сам расхлебывает эту кашу с изнанными девочками и роялями...»
Тюль мягко коснулся щеки, зацепился за плечо, потянул вперед. Щурясь, Лилит вышла на балкон. Сначала показалось, что посреди внезапно наступившего лета пошел снег. Но пушистые комочки, толпившиеся в синем воздухе, цеплявшиеся к ржавым перилам, были обычным тополиным пухом. А внизу, во дворе, в просветах поседевших растрепанных крон, виднелась зеленая конструкция с красным знаком посередине. Девушка так и подалась вперед. Врата! Здесь, в этом мае!
- Ты не туда смотришь, - холодно сообщила девочка и указала куда-то под самый балкон. Лилит перегнулась через перила, обдирая животом ржавчину.
Он лежал у подъезда, черный на белом, ноги раскинуты под странным углом, одна рука подобрана под себя, будто человек пытался смягчить ею удар. Стрелки в животе Лилит перевернулись, накручивая на себя кишки, и встали на тех же цифрах, что тускло горели на прошлогоднем фото: 13:03. Она с трудом оторвала взгляд от тела и перевела на ребенка. Веки щипало, горло будто пронзили раскаленной иглой. Девочка не смотрела вниз, ее непроницаемые глаза ощупывали лицо Лилит; уши просунулись между прядями каре, словно у настороженной лисички.
- Этого не может быть, - собственный голос донесся до Лилит издалека, будто он остался вместе с осенью и темнотой за порогом комнаты с роялем. – Что это?! Кто это?!
