Шетти полностью

– Ты опозорился тем, что сбежал, а не оттого, что я смеялся. – Джимми с лукавой улыбкой тянется за конфеткой в вазе. – Надо же, среди девчонок первый раз, и уже такой успех, да?

– Уйди.

– Не кричи, киса, сядь.

– УЙДИ!

– ДА ЛАДНО, что ты начал! Я никому не расскажу про твоё приключение, честное слово.

– Зачем ты сюда пришёл?

– Я… – Улыбка неожиданно слетает с его лица. – Я не знаю. Мне так жаль Криса, Лу, ты бы знал.

Что?

Уже готовый сорвать горло, я вдруг падаю обратно в кресло.

– Я знаю, что Стоукс запрягла тебя подчищать за ним. – Пауза. – И на кой черт его понесло к немцам? Я подумал, что он шутит, когда он сказал про Франкфурт. Тоска же смертная.

– Тоска смертная – вести такую жизнь, как у тебя, и прикрываться «весельем», – едва слышно бормочу я, склонив пульсирующую голову и прикрыв ладонью глаза. Меня вдруг охватывает тяжёлая усталость. Я ведь ни куска сегодня не съел.

Джимми не отвечает, молчит. Когда я взглядываю на него из-под опущенной руки, он уже сидит напротив, в смутном беспокойстве теребя конфетную обёртку.

– Помню, как мы с ним сожрали на двоих по бутылке виски… В том огромном клубе через две улицы, где Роза праздновала день рождения, ты помнишь?

– Нет.

– Зря. Крис сказал, что не собирается блевать, потому что жена ругается за испорченные рубашки, – тихо говорит Джимми. – Всё равно весь облевался потом.

– Я не знал, что вы были так близки.

– Ещё бы! Человек узнаётся по тому, как пьёт и как относится к девочкам… Или к мальчикам…

– Клянусь, я сейчас встану.

– Молчу, киса.

Холодный кабинет накрывает тишина. Мы с Джимми, притаившись, слушаем, как за окном едва слышно трещит пробка. Где-то в коридоре гремит ведром уборщик.

– Я узнал его, и он был хорошим человеком. Давай напьёмся.

Из меня выплёскивается усмешка.

– Идиот.

– Давай напьёмся, я сказал. – Он привстаёт со стула и глядит на меня во все глаза. – Крис оставил тебе кучу работы, а мне – кучу воспоминаний, поэтому мы должны почтить его память.

– Как сентиментально, Джимми.

– Тебе что, вообще не жаль его? Вообще? Был и был?

Я молчу с полминуты.

– Может быть. Стоукс сегодня сказала, что мне претят человеческие чувства.

– Выскочка! Здравствуйте, лорд Байрон.

– Помолчи! Помолчи, дай наконец подумать.

Кто-то в коридоре с грохотом роняет ведро.

– Господи, – хриплю я, еле успевая схватиться за выступ в стене впереди. Очередной рывок в горле, и в подчищенный унитаз вязко выливаются последние остатки выпитого. – Господи, помоги мне…

кто ты такой

И ещё рывок, и ещё, и так до тех пор, пока мои тёмно-серые брюки от «Хьюго» не впечатываются в липкий кафель туалета.

Упав на колени, я тяжело вздыхаю и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не опустить голову прямо на ободок унитаза. Мне плохо мне так плохо господи, зачем же я снова нажрался как скотина? Мысли перемежаются друг с другом, спутываются как закадычные подружки, а в ушах звоном отдаётся чей-то огромный голос.

нужно быть таким мудилой чтобы включать кабалье в клубных туалетах

Сердце гулко стучит не то в яйцах, не то в горле.

Обессиленный, я облизываю мокрые губы, с трудом шевеля языком, и прикрываю глаза. Джимми не пришлось долго уговаривать меня: пара минут молчания, несколько «давай, не ломайся», и я у спиртной стойки в первых рядах. Космически огромный танцпол, ласковые девочки в полупрозрачных блёстках (или без них), бьющая по голове музыка. На осмысленную, посвященную Крису пьянку это безумие было похоже ровно до тех пор, пока мой дружок не принялся расстёгивать штаны перед взъерошенными блондинками у шеста. Я вспоминаю, как они одними зубами доставали купюры из его боксеров, и снова хватаюсь за унитаз.

конечно я понимаю я снова поддался снова обожрался рома снова не закусывал снова строил из себя чёрт знает что я понимаю

Мне до безумия противно. Днём ты смеёшься над папашей Фрэнки, над слабаком Крисом, Скофилд, а ночью? Разве ночью ты лучше их?

Издав тошнотворный звук, я впадаю в знакомое забытье.

ничуть не лучше

– Замолчи, гадёныш.

Дверь туалета распахивается.

– Мнёшься здесь, не знаешь, куда тебе податься, да? Я скажу куда: СЮ-ДА.

Грохот влетающих в туалет людей мгновенно выуживает меня из беспамятства. Глухой хлопок.

Я раскрываю глаза, привстаю, неуклюже оперевшись, и прислушиваюсь.

– Не трогайте меня, не трогайте, пожалуйста…

– Урод.

Я слышу такой звонкий шлепок, что мне самому становится больно.

Кто-то громко ахает. Молчание.

– Пидор. – Голос пьяный, ожесточенный. – Ты пидор, да? Ты пидор?

В ответ голосу – лишь чьё-то прерывистое дыхание.

– Я так и знал!

– Не трогай!

Сквозь гудение слипшихся мозгов я осознаю, что умоляющий – девушка, и с новой решимостью хватаюсь за стенку кабинки. Бесстрашный порыв силён, но ноги подобны вате.

– Так и знал. – Звук крепкого, но неточного удара. – Ты портишь землю, по которой ходишь, ты осознаёшь это?