– Ну да… Ведь и перевод, и целый цикл… – бормочу я, листая страницы. Перед глазами случайно мелькает какое-то шестизначное число, и я всматриваюсь в него повнимательнее. – Потрясающе.
Она молчит какое-то время, не зная, как реагировать на моё панибратство.
– Сам говоришь, цикл. Три книги.
– А номинировали его за какую? За все?
– Ну, ты же знаешь, какие у шведов формулировки. Было бы что-то вроде «за исключительную способность к горькой иронии», или ещё какое-нибудь дерьмо.
Я издаю искренний смешок, и Линда тоже неохотно улыбается.
– Значит, не откажутся.
– Не должны.
– Моё мнение вас, конечно, не интересует?
– Не то чтобы очень. Ты хочешь сказать, что отказываешься?
– Я… Нет. – Пауза. – Думаю, что нет, миссис Стоукс.
С одной стороны, я готов реветь от радости в эту минуту; в кои-то веки меня ждёт не домохозяйка, со скуки выблевавшая роман о нежном вампире, а серьёзная и даже, кажется, опасная работа. Неважно, курируешь ты Кинга или самиздат, – раз попробовав работать со свежим, живым творчеством, с настоящими самородками, ты уже не избавишься от изъедающей душу тоски по ним. Не избавишься, даже имея под рукой пару-тройку «плачущих овечек», и потому просьбе Линды я рад как ребёнок.
С другой же… Я как ребёнок трушу.
– Значит, он успел найти переводчиков?
– Успел.
– Понятно.
Ещё пауза.
– Что по деньгам?
И ещё, побольше.
– Я переведу тебе аванс, Скофилд, как стимул. По мере успехов – что-нибудь ещё, плюсом к законному чеку.
– Аванс? – переспрашиваю я, вскидывая брови. – И сколько?
– Не обижу, не волнуйся. Я ценю то, что ты соглашаешься помочь мне.
– Точно.
Высокий мужчина выходит из кабинета, сжимая в руках папку с бумагами, и дверь за ним приглушённо хлопает.
Потухшие облака преданно пьют белёсое небо. Им каждый раз кажется, что, напившись, они спасутся. Но их судьба – потеть и плеваться выпитым.
За тусклым столом сидит постаревшая худощавая женщина. Вокруг неё пусто. Она позволяет себе откинуться на спинку кресла. Долго смотрит поверх скребущих небо коробочек. Она молчит, дрожа. Плечи её дёргаются, пальцы ломаются. Женщина закрывает ими костлявое лицо. Она рыдает.
Между первым счастливым «БОГ МОЙ!» Келли и её уходящим, чуть грустным «до свидания, сэр, хорошего вам вечера» проходит добрых семь часов, и от беспрестанного сидения у меня начинает ныть задница. С тяжёлым вздохом я отталкиваюсь от своего стола, слегка отъезжая назад, и запрокидываю голову к потолку.
Как, как она там сказала? Франкфуртский постсимволист?
Я улыбаюсь.
Воистину, когда работаешь с книгами, рано или поздно начинаешь говорить как одна из них.
Бедная, бедная миссис Стоукс! Я плохой человек, раз позволяю себе радоваться в такое время, но мысли в голове могут и не носить траур. Приглушённая беготня за моей дверью утихает совсем, и я понимаю, что отдел опустел.
