Жара и дым были почти непереносимы, но мне все-таки удалось с помощью ветки уничтожить языки пламени на дороге. В моем распоряжении были считанные минуты, прежде чем трава снова вспыхнет от какой-нибудь случайной искры, и я быстро побежала к лендроверу. Впереди шел крутой подъем, и машина с трудом набирала скорость. Колеса буксовали, разбрасывая во все стороны черный песок и золу, но автомобиль все-таки двигался вперед. Вот, визжа тормозами, он преодолел узкий туннель, который мне удалось пробить в стене огня, и, обогнав надвигающееся пламя, выбрался на плато.
Рене и Джулиан уже начали вырубать просеку вокруг лагеря. Пух находился с ними, но Тины и Уильяма не было с тех самых пор, как я уехала рано утром. Времени на то, чтобы сделать эффективную противопожарную полосу, не оставалось: уже была видна длинная непрерывная линия огня, пересекавшая дальний конец плато. Джулиан и Рене срезали охапку зеленых веток и принесли в лагерь. Следующие полчаса мы занимались тем, что поджигали траву вокруг лагеря и, подождав, пока она выгорит на достаточно широком расстоянии, ветками тушили ее. Так получалась полоса, способная защитить нас.
Позаботившись об относительной безопасности лагеря, я стала беспокоиться за Уильяма. Тина, должно быть, уже не раз за эти годы была свидетелем лесного пожара, и я надеялась, что Уильям будет держаться возле и следить за ее поведением. Пух сидел у меня на руках и, чувствуя себя в полной недосягаемости, спокойно наблюдал за происходящим. Огнезащитная полоса сделала свое дело. Вокруг бушевало пламя, выстреливая долетавшими до нас искрами, но вскоре все стихло, и, хотя мы задыхались от жары и дыма, огонь не причинил лагерю никакого ущерба.
Плато, которое всего лишь час назад представляло собой колышущееся море золотисто-оранжевой травы, теперь превратилось в выжженную пустыню, по своей унылости соперничавшую с лунным пейзажем. Вся растительность, в том числе и окружавшие плато небольшие деревья, выглядели коричневыми и уныло опустили ветви. Зрелище было удручающим. Наступил сухой сезон. Теперь на все семь месяцев, до следующего дождя, Ниоколо приобрело вид бесплодной пустыни, хотя и не лишенной своеобразной застывшей красоты. Сочная зелень, напоминавшая о пышной растительности сезона дождей, сохранилась лишь в закрытых долинах. До нас еще доносились звуки пожара, бушевавшего на склонах горы Ассерик, когда в лагере появились Тина и Уильям. Они прятались в овраге. Ни тот, ни другая не казались чересчур взволнованными. Уильям то и дело чихал, по-видимому, из-за дыма, клубы которого все еще низко стелились над оврагом, цепляясь за ветви деревьев.
Остаток дня мы провели в лагере. Уильям и Тина почти все время кормились листьями кенно и темными ягодами с кустов кутофинго. Пух с моим приездом совсем успокоился и вконец разыгрался. Он увлеченно возился со своей жестяной тарелкой, волоча ее по песку, или, пристроив на голове, обходил двор. Я вошла в хижину, чтобы сделать кое-какие записи. Через некоторое время до меня донесся смех Рене и Джулиана. Пух, довольный тем, что к нему приковано всеобщее внимание, пересекал двор, совершая немыслимые пируэты и трюки. Его лицо, ладони и стопы были мертвенно-бледными, а шерсть перемазана чем-то серым. Он был похож на первобытного воина, раскрашенного в соответствии с ритуалом. Его лицо напоминало гладкую белую маску, на которой выделялись круглые темные глаза и темная линия рта. Пух нашел кучу светлого пепла, по фактуре такого же, как тальк. Его мягкость понравилась шимпанзе. По-видимому, вспомнив о мыльной пене, он тщательно натер себя пеплом.
На протяжении нескольких дней я не покидала шимпанзе, и мы каждое утро все вместе отправлялись на прогулку в долину. Зеленые стручки афзелии сделались хрупкими и коричневыми. Многие из них уже раскрылись, и темные семена высыпались на землю. У каждой горошины был ярко-оранжевый колпачок, которым она прикреплялась к стручку. Семена выглядели весьма привлекательно, но были твердыми как камни, поэтому я удивилась, когда увидела, как Тина роется в куче золы у корней афзелии и вытаскивает оттуда обгоревшие семена. Прожаренные, они легко измельчались мощными челюстями и превращались в однородную массу, по вкусу напоминающую арахис. Шимпанзе полюбили их, и вскоре Уильям и Пух рылись в золе с не меньшим рвением, чем Тина. Для меня оставалось загадкой, случайно ли Тина обнаружила, что обгоревшие семена легко крошатся и жуются, или это было еще одно воспоминание, унаследованное ею от тех далеких дней, когда она вела по-настоящему вольный образ жизни.
