– Зато актуальное. Эффекты и сейчас впечатляют. Вот ты меряешь температуру молока термометром, а для меня «Парк Юрского периода» вроде термометра, чтобы определять, хороши ли в фильме эффекты. Если, допустим, фильм новый и с огромным бюджетом, а эффекты все равно хуже, чем в «Парке», то киношка стопроцентно дрянная.
– Ладно, проверю. – Он делает вид, что воображаемой ручкой записывает на ладони «Парк Юрского периода», а потом будто бы выбрасывает воображаемую ручку через плечо. Я хихикаю: более противного смеха вы никогда не слышали.
– И еще этим фильмом я измеряю свое отношение к людям. С тем, кто не видел и/или не любит «Юрский период», я не могу дружить, он не моего круга.
– Погоди… разве в жизни говорят «и/или»?
– Как хочу, так и говорю, елки-палки.
– Какая ты, однако, воображала.
Это я-то?
– Я?
– Ты-ты.
– Вовсе нет.
– Не нет, а да. Я же не говорю, что это плохо, так что нечего обижаться. Но если это оружие, защитный механизм или что-такое… в общем, не стоит использовать оружие против меня.
Я молчу. И краем глаза поглядываю на кофе. Закричать на Макса я не могу, он это расценит как очередное давление.
– Мне нравится, что ты такая. Ты можешь – И/ИЛИ должна – быть самой собой, потому что быть самой собой хорошо, и пожалуйста, не исключай меня из своего круга за то, что я не смотрел «Парк Юрского периода». – Он встряхивает кофейную чашку, изогнув крючком большой палец. – И вообще, у тебя получилось! – Он поднимает чашку, как гончар, вращающий горшок на круге. – Сердечко что надо! – объявляет он. Но я почти не слышу его, потому что сердце скачет в груди и ищет выхода, чтобы шлепнуться на землю, отрастить ножки и помчаться в часовню на собственное обручение.
– По-моему, похоже на разбитое сердце, – смеюсь я и в смущении несу чашку к раковине, чтобы вылить.
– Нет, нет, подожди, – говорит Макс. – Я выпью.
Я смотрю, как он прихлебывает кофе, довольная как слон, если слон вправду бывает довольным. Это я приготовила кофе, который теперь вливается в него через глотку.
Бедная я, бедная.
– Все в порядке? – спрашивает он.
И тут я все-таки брякаю:
– Э-э… ты недавно постригся?
Он потирает голову:
– Да, утром ходил в парикмахерскую.
– Смотрится очень… парикмахерно.
– Парикмахерно, вот именно. – Он улыбается, а Марсель фыркает. Заткнись уже, Марсель.
А мне, чтобы перестать краснеть, впору сунуть голову в холодильник. Моя согнутая ладонь оцепенела от прикосновения и только начинает приходить в себя после ЭТОГО.
Я слишком сильно люблю уксус. Попросту обожаю. Обожаю поливать чипсы таким количеством уксуса, чтобы волоски в ноздрях вставали дыбом, уши закладывало, а щеки раздувались. Уксус может быть любым.
С уксусом у меня явное физическое и эмоциональное родство. Я без ума от него. Уксус мне нравится куда больше, чем парни.
И об этом следует помнить, если рассматривать вещи в перспективе, как я поступаю сейчас.
Когда мы были младше, то иногда после уроков ходили в детский клуб. Он, собственно, располагался в церкви, где стояли столики, стулья и стол для пинг-понга. Там были какие-то настольные игры и прочая дребедень, но считалось отстойным даже трогать детские игрушки, липкие от сопливых пальцев пятилетних малышей. Жесть. Малышня никогда не моет руки.
Еще там была небольшая витрина, скрытая щитом, который опускали в дневное время, потому что этот зал служил еще и кафешкой для пенсионеров. В витрине стояли маленькие плетеные корзинки с пакетиками сахара, кетчупом, красным соусом, соусом тартар и уксусом. Я никогда не ела там, но меня всегда интересовало, какова их еда на вкус. Обычно по углам сидели парочки и думали, что хорошо спрятались, чтобы целоваться и обжиматься через одежду.
Но я сидела одна и возилась с цветными лоскутками пушистого фетра – мастерила из них ферму или пляж, и при этом посасывала из пакетика соус тартар или уксус, как будто мороженое.
Вот такая я девчонка. Совсем не отвязная.
Уксус мне нравится больше, чем парни. Подарите мне, пожалуйста, футболку с этими словами. Потому что, похоже, мне требуется напоминание.
Потому что, похоже… Похоже… что один парень нравится мне больше, чем уксус.
Чувства не прошли сами собой. Я точно знаю, что влюблена в него. В Макса. Потому что надела ужасно мешковатую футболку. Это знак того, что я влипла. Другой знак – то, что мне СОВСЕМ не хочется уксуса. А футболка – первая попавшаяся просторная, бесформенная майка: на ней изображено туловище астронавта, и когда ее надеваешь, твоя голова становится головой этого астронавта. Да, вот до чего дошло. Еще я надела кошмарные старые леггинсы с леопардовым узором и разболтанные древние кроссовки. И ни грамма макияжа. Только так я пойму, нравлюсь ли я Максу.
Если я нравлюсь ему даже в таком виде, значит, наше чувство настоящее и наша романтическая влюбленность может начать свой путь к чему-то возвышенному, типа, э-э… к небесам. (Ненавижу каждое слово, которое сейчас произношу.)
Или я просто попытаюсь некоторое время изображать равнодушие и посмотрю, как себя вести дальше, исходя из его реакции.
