Если не получится, как-нибудь переживу эту досадную помеху чувству собственного достоинства.
Ну и почему я ищу в графике имя Макса? Почему его нет на месте? Почему я прохожу мимо нагромождения пальто и свитеров, брошенных в гардеробе, в надежде почуять запах инжирного одеколона – вдруг какая-нибудь из этих одежек его, хотя на дворе разгар лета? Зачем я заставляю себя делать вид, что влюблена? Брось это. Нельзя опускаться до уровня глупой девчонки-фанатки. Ладно. Сделай что-нибудь полезное: сочини роман, запиши альбом, научись дайвингу, собственноручно собери часовой механизм, стань танцоркой калипсо. Да что угодно, лишь бы не тратить все свое время на то, чтобы закадрить какого-то там чувака. Тоска зеленая. О’кей? – О’кей.
Вот и ладушки.
Хватит.
Конец.
Завязываю.
Можно, конечно, подглядеть его номер телефона в списке контактов персонала.
Нет уж. Дурдом. Фиг вам.
Ненавижу его. Вот именно, ненавижу. Он мне даже ничуточки не нравится. Он даже не забавный. Досвидос. Покедова. Адиос, амиго.
О, интересно, как по-испански «Станешь моим парнем?»
Да хватит уже!
Охолони. Вот бы сейчас заснуть и проснуться, когда эта глупость будет позади.
На работе скучно. Алисия требует, чтобы все слушали гнусный плейлист под названием «Отдохни» вперемешку с «Воскресным утром». Эта музыка даже не успокаивает: записи из альбомов поп-звезд, которые невозможно слушать, если только их не исполняет какая-нибудь крутая группа с неожиданными ироническими примочками. Народу мало, потому что день солнечный и никому неохота поджаривать задницу в кофейне, когда можно гулять в парке. Забавно, что мы как элементарные частицы, заряжаемые солнечной энергией. Растения, не более того.
Народу нет, Марсель продает кофе навынос, а я, как говорит Алисия, «украшаю собой зал». А она, видите ли, беременна. Какого дьявола? Я должна мыть и сушить скатерти, вытирать пол и чистить холодильники – в целом я не против, потому что при этом могу воображать, как мы с Максом сбегаем в Японию, где едим тамошние вкусные пирожки и заходим в эти чудесные кафе, где свободно гуляют кошки, которых можно в любой момент погладить.
Холодильник в комнате для персонала гораздо интереснее, чем большие холодильники в зале. Мне нравится совать нос в старые коробки из-под ланча, смотреть, что глупые люди там оставляют, и по этим остаткам вычислять их характер. У нас работают еще двое сотрудников, которых я в глаза не видела, потому что мы всегда выходим в разные смены, но, возможно, скоро узнаю их получше. В данный момент я сужу о них по оставленному ими барахлу с метками: магазинный пакет, засунутый в глубину холодильника, а в нем только сморщенная груша, уже раскисшая. Корки от недоеденных сэндвичей. Контейнер в пятнах от апельсина. «Здоровые» салатики, купленные с лучшими намерениями, но отвергнутые в пользу еды из «Макдональдса». Из меток мне больше всего нравится надпись: «МОЕ! НЕ ЕСТЬ!» – сверхагрессивно накаляканная черным маркером, как будто здесь работает прожорливый зверь, который только и делает, что поедает ВСЕ домашние сэндвичи из чужих контейнеров…
Некоторые коробки уже завоняли, так что приходится их выбрасывать вместе с содержимым. Скисшее молоко, ломтики окаменевшего сыра в мохнатых синих точках, ломкие, как изношенные каблуки. Потемневшие фрукты, обрывки фольги, просевшие пакеты с остатками сока. Стенки холодильника облеплены метками, как обоями. Но хуже всего холодная паста. Паста, которая прилипает к вилке цементными комьями, склеивается и не пропускает соус.
От Макса ничего не осталось. Ни одной метки с надписью «МАКС». Как он посмел оставить мне этот таинственный бесследный след? Его что, не существует на свете? Он что, такой весь из себя, что, в отличие от нас, вообще не снисходит до ланча? Хочет ли он, чтобы я за ним бегала? Хотел бы он поехать в Японию, чтобы гладить кошек? Знает ли он, как это здорово, когда такая классная девчонка, как я, в него влюблена?
Теперь я понимаю, почему он назвал меня воображалой.
Стараясь не дышать, я лезу в глубь холодильника: сморщенные хвостики помидоров, раскисший виноград. Я вожу мокрой тряпкой там, куда могу достать, особо не напрягая руку. Я, конечно, люблю все делать хорошо, но не собираюсь вычищать этот холодильник так, как у себя дома.
У меня свербит нос, но я не хочу его чесать, чтобы все свеженькие микробы из холодильника не перелезли на мое чистое невинное личико: у меня не такие длинные ногти, чтобы можно было почесаться, не вступая с ними в прямой контакт. Это же не морозильник, где все вирусы вымерзают; здесь, в тепленьком, грязном холодильнике, они, поди, кишмя кишат.
– Здравствуй, жопа! – кричит Алисия. Ха-ха, как смешно. Нет слов. Представляю себе зрелище, которое она увидела: я с мордой в холодильнике, из которого торчит только зад, как у лошади в стойле, жующей сено. Она подходит так близко, что соприкасается со мной бедрами.
– Я пошла на обед, нужно кое-куда позвонить и сходить в банк… может быть, куплю суши. Тебе от этой погоды не хочется основательно напиться?
– Я… э-э-э…
