Родители идут советоваться с врачом, а я жду. Глядя на пластиковый поднос, который принесли для Дав, на случай «если она проснется»: на нем стынет цветная капуста с сыром, и по мере остывания на ее дымящейся, шелковистой поверхности образуется похожая на целлофан пленка. Сыр весь скатался комками, а сами кусочки цветной капусты похожи на кубики, на части игрушки, которую нужно собрать, вставляя фрагменты в пазы. Если ее попробовать, наверняка окажется слежавшейся, пересоленной и тяжелой.
Тут же звонит телефон. Это Камилла. Я вижу, как растет число эсэмэсок он нее и от Макса. Но нарочно не обращаю внимания – мне нечего им сказать. А говорить по телефону я только что пробовала – не понравилось.
Вместо этого разговариваю с Дав, но не уверена даже, что она меня слышит, поэтому пишу сюда. У Дав весь нос в веснушках от солнца. Она не хочет пользоваться защитным козырьком. На лбу красная полоса – наверное, от ремешка этой дурацкой камеры «ГоуПро». Идиотка.
Открой глаза. Идиотка. Кхм-кхм. ПРОСНИСЬ!
Дав всегда смеется над тем, что я доедаю все с тарелки. И казенную еду тоже. А что, мне даже нравится казенная еда. Например, в самолете или в школьной столовой. Если бы я сидела в тюрьме, наверное, с удовольствием поглощала бы тамошнюю баланду. Мне нравятся маленькие подносы из фольги, которые подают в самолетах, полные чего-нибудь клеклого и горячего, с выступившими каплями конденсата, всегда пересоленный сыр и переваренные овощи. Нравится серебристая упаковка плавленого сырка – развернешь ее, а там треугольничек, точь-в-точь замороженный увлажнитель, который прекрасно мажется пластиковым ножом на соленый пшеничный крекер. Будто рот заполнен краской. Комковатая масса прилипает к зубам. А школьные обеды… вкуснота. Особенно шоколадный кекс и вязкий шоколадный крем. Даже плотный квадратный пирожок с сыром мне нравится. Сыром там и не пахнет, одна яичная масса. А здесь во все стараются напихать как можно больше калорий. Наверное, потому, что люди, когда болеют, не могут много съесть, только ложечку одного, кусочек другого, и каждый глоток должен быть напичкан калориями.
Я подношу ладони к глазам, как бинокль, и вижу за дверью маму: покусывая губу, она разговаривает с друзьями Дав. Они жестикулируют, изображая ее падение. Один из них подпрыгивает так высоко, что я пугаюсь. Вид у них какой-то бледный, как на иллюстрациях Квентина Блейка: жилистые, прыщавые мальчишки с грязными руками. Надо бы встать и поздороваться, но мое тело не слушается. Моя широкая кость сегодня кажется мне особенно широкой. Я всегда чувствую себя слишком большой рядом с дружками Дав – настоящая старшая сестра, уже большая, а они острят по этому поводу и дразнят друг друга влюбленностью в меня. Конечно, не в присутствии Дав: она бы этого не потерпела. Я продолжаю рассматривать их. Какие же они худосочные! Я бы могла их прихлопнуть. Я для них чудовище женского пола. Кинг-Конгиха.
Мама закрывает лицо руками, потом обнимает мальчишек. Я молча смотрю на них. И перевожу взгляд на Дав, на ее маленькую тихую палату.
В сумке звонит телефон. Опять Камилла. Пусть звонит.
В палате бледно-голубые стены. Белые простыни. В углу несколько детских книжек и настольная игра, в которой нужно провести деревянные бусинки сквозь ряд витых металлических прутьев. На стенах картинки с плохо нарисованными персонажами диснеевских фильмов. Как уродливые близнецы настоящих. Жуть. До меня доходит, что Дав еще «ребенок». Ее фигура еще не сформировалась. Такая хрупкая. А я расту ужасно быстро. Наверное, меня положили бы в другую палату, окажись я в этой огромной больнице? Рядом со взрослыми, у которых своя, пугающая жизнь…
Оказывается я уже давно сижу, подложив под себя ладонь. Рука онемела и вся в складках. Сегодня складки на коже меня не интересуют. Нужно было сидеть и смотреть «Белоснежку», как хорошая, неэгоистичная старшая сестра.
– Хочешь, скажу секрет? – спрашиваю я. Но она не отвечает. Лежит с закрытыми глазами, на блестящих веках проступают сосуды. – Когда я была младше… – начинаю я, – то таскала вкусные кусочки из чужих коробок с ланчем. Я ведь не воровка. Но таскала. У них всегда были лакомства, которых мама никогда не купила бы, – фруктовые батончики и йогурты с хлопьями, и сухое шоколадное печенье, и крекеры в форме зверюшек. Мы же такого не ели, верно? Вообще-то я никогда не любила сырных косичек, но казалось, что ничего вкуснее нет не свете, если я утаскивала их у какой-нибудь несчастной девчонки из ее коробочки с Винни-Пухом на крышке. Интересно, почему? Потому что краденое всегда вкуснее?
Дав не отвечает.
– Я, конечно, не воровка. Но если хочешь, назови меня так. Я не против. Правда. – Моя слеза шлепается на щеку Дав.
