– Ну пусть она попробует походить, пока не в гипсе! Разве нельзя посмотреть, вдруг пойдет?
– Боюсь, что… – врач начинает что-то говорить, но мама успевает первой.
– Блюбель! Ну хватит, нельзя так. Врачи сталкиваются с этим каждый день, им виднее.
Я повышаю голос.
– Не понимаю, почему они не могут поставить ее на ноги, чтобы она хотя бы попыталась пройтись?
– Замолчи, Блюбель, это просто глупо. Ей нельзя даже подниматься с постели, – возмущается мама.
– Нет, можно, можно! Ей все можно!
– Не кричи.
– Я и не кричала. Вот теперь КРИЧУ!
– Блюбель!
– Все будет хорошо, она поправится, но сейчас ей нужен покой, – спокойно говорит доктор, на мой взгляд слишком спокойно. – Твоя сестра еще легко отделалась. Такое падение могло оказаться фатальным.
– Ничего себе «легко», – бормочу я.
– Блюбель! – кричит мама. – Извините, доктор.
– Ничего, не стоит извиняться. Все устали, напуганы, понятно, что нервы не выдерживают, – говорит доктор. – Понимаю, что многое изменилось и ко многому придется привыкнуть, но уверяю вас, это временно. Дав поправится. – Я тупо пялюсь на него. – Все в порядке. Я, пожалуй, пойду, в палате и без меня тесно. Скоро придет медсестра и даст ей болеутоляющее. – Ага, а ты пойдешь домой, будешь жрать лазанью с подружкой, или с приятелем, или кто у тебя там, выгуляешь собаку, а про нас забудешь напрочь.
Мама очаровательно улыбается ему и беззвучно произносит «Спасибо».
– Ну я вас покидаю, – говорит доктор уже на полпути в коридор.
– Ну-ну, покедова, – бурчу я. И швыряю дневник в стенку ему вслед. Тетрадка ударяется в замызганную морду какого-то недоделанного Смурфика и раскрытой падает на пол.
– БЛЮБЕЛЬ! – мама ревет, как взбесившийся медведь. Никогда не видела ее такой разъяренной. На этот раз на меня наезжает и папа. Он срывает очки и сердито смотрит вокруг. Его щеки краснеют. Я понимаю, что он просто выпендривается перед мамой, демонстрирует характер. На лбу пульсирует жилка. Он рвет и мечет. Тычет в меня пальцем:
– Мы всегда позволяли вести себя, как тебе хочется, Блюбель, делать то, что тебе хочется, и мама, и я, и даже Дав… тебе все сходило с рук. Но сейчас речь не о тебе. Речь о твоей сестре, а ты переходишь все границы.
– Что значит «не обо мне»? Речь никогда не обо мне, а только о тебе с мамой: вы ссоритесь как дети и…
– Хватит! – рычит папа, и я замыкаюсь в себе.
Мама пытается присесть на край кровати, извиняется, говорит, что надо бы еще раз позвонить бабушке.
– Она же волнуется, – бормочет мама, никому не глядя в глаза, прислоняясь к двери, отворачиваясь от нас.
– Люси, Люси, перестань, – говорит папа.
– Ох, ладно, ладно… простите… – Мама протискивается в дверь и выскакивает из палаты, быстро, почти бегом. Подальше от меня. В таких случаях я особенно остро ощущаю, что мама и Дав маленькие. Худенькие. Легонькие. Это их роднит. А я чувствую себя ужасно. Как пятно.
Мой телефон вибрирует. Макс. Я сбрасываю звонок.
Он звонит снова и снова, а я сбрасываю и сбрасываю. Эсэмэсок тоже не читаю.
– Дав? Дав? – тормошу я сестру. Глажу ее волосы. Она лежит в полусне, полузакрыв глаза. Приоткрывает один глаз, будто я пробудила ее от сновидения. – Ладно, поспи еще. – Я целую сестру в макушку.
Мы сидим и молчим.
Папа смотрит на меня, будто хочет сказать: «Вот такая мелодрама».
Какой смысл злиться или упрямиться? Я чувствую, что лицо кривится само собой. Папа берет меня за руку и выводит в коридор.
Как только мы отходим от Дав, я бросаюсь в его объятия и реву, как Ти-рекс на грани нервного срыва, так что вся рубашка у него на груди мокрая. Слезы, сопли, раскаленные, неприбранные эмоции, похоже, собрались вместе и отняли у меня мое тело.
– Ничего, милая, милая моя, выплачься. Ничего.
– Не хочу плакать при Дав, – говорю я. – Не хочу…
– Ничего. – Он гладит меня по голове. Он недавно курил. Запах мне нравится. Он напоминает детство. Я вдыхаю его всей грудью. Понимаю, что мимо проходят люди. Мы слегка покачиваемся – напряженно, резко. Меня сто лет так не обнимали.
– Тут все… я понимаю, что это просто переломы… что она сломала ноги и ее вылечат… это как трагикомический финал в фильмах и сериалах, где после страшной катастрофы все в гипсе и все хохочут… Я понимаю. Просто… как представлю, что она падает… ей страшно… она лежит на земле, на куче мусора, где все эти пакеты, и колючие штуки, и всякая дрянь… возле перил… и зовет нас… – Я никак не могу успокоиться. – А нас нет рядом.
– Так это ей повезло, что там была мусорная куча, Блюбель, может быть, мусор спас нашей малышке жизнь! – Папа улыбается, берет в ладони мое лицо, вытирает мне слезы большими пальцами.
– И это был такой шок, представить, что мы могли потерять ее…
Папа гладит меня по голове. Я реву, уткнувшись ему в грудь. Мне так не хватает его дома. Так хочется побыть маленькой, и чтобы он держал меня за руки. Я даже не помню, когда такое было в последний раз.
– Сейчас перестану. Нужно быть сильной – ради нее…
