Тосты не идут в горло, все равно что жевать башмак. Я одолеваю один из четырех намасленных треугольников. Меня охватывает чувство вины из-за того, что я ничего не делаю. Единственное, что я в состоянии, – думать, чего теперь не может делать Дав. Как будто несколько стальных листов обернуты вокруг моей кожи наподобие шишки, срезая слои, как режут ветчину в «Деликатесах». И мое тонко срезанное мясо заворачивают в вощеную бумагу. Не могу перестать думать о Дав, о том, что она чувствует и что переживает, хотя знаю, что должна перестать. Если буду слишком много об этом думать, мысли, как волна прилива, захлестнут мое сознание, и если я пущу эмоции на самотек, они размозжат мне кости и будут меня затоплять, пока не дойдут до края и не вытеснят из собственного тела, и тела уже никакого не будет, одна вода без костей.
Я бесполезна. Я осталась без школы. Макс даже не знает, что я не хожу в школу… так что я еще и необразованная. Неудачница. В шестнадцать лет уже неудачница. Кому я морочила голову, утверждая, что я умная, храбрая и сильная? Я нудная и слабая. Люди увидят Дав в ее каталке и меня, старшую сестру, нависающую над ней, как чудовищная башня, и подумают: жаль, что это случилось с малышкой. А ко мне будут испытывать естественное отвращение. Потому что Дав делала со своим телом все. А я со своим – ничего. Если бы я оказалась в инвалидном кресле, никто бы не заметил разницы.
Мама с Дав наверху, а мы с папой сидим внизу в маленькой кофейне. Терпеть не могу смотреть на больных детей. И перепуганных родителей. Мама присылает мне сообщение с фотографией: «Д. делают перевязку!».
Дав на фото улыбается, но мы с папой ничего веселого не видим.
– Жуть! – вздрагивает он. – Она в точности как картина Френсиса Бэкона[6].
Папа прав: ее голова в разнокалиберных шишках и разномастных отметинах. Мы увеличиваем снимок: вот это пятно засохшей крови в точности как черная фасоль из китайского магазина, сморщенное и страшное. Как кусок лакрицы, который пожевали и выплюнули. Волосы у нее жирные, их нельзя мыть из-за повязок.
– Нужно ответить, – говорит папа, протирая очки о свой траченный молью джемпер. – Придумать что-нибудь смешное.
Хорошо бы папа перестал использовать несчастье с Дав как повод пофлиртовать с мамой. А меня – в качестве Купидона.
– Есть хочешь?
– После такого – ни за что! – шучу я.
– Может, нам тогда пойти размяться? – Папа любит это слово.
Мы выходим с парковки, идем мимо неоновых машин «Скорой помощи», мимо каталок и носилок, и взъерошенных посетителей, ловящих такси, на улицу, назад к магазинам и нормальным людям. Людям, которые и не думают о больнице, пока она им не понадобится.
– Ты точно не хочешь съесть ланч? – спрашивает папа, поглядывая в меню на дверях кафе.
– Нет, я не голодна. – Я скольжу взглядом по скучному, предсказуемому меню. Втридорога. Невкусно. И полно непонятных слов, чтобы запудрить мозги.
– Нужно поесть. Ты весь день ничего не ела.
Я молчу.
– С тебя сейчас снят надзор, Блюбель, можешь не заморачиваться больше своей тетрадкой. Маме не до этого. Пойдем, съешь что-нибудь, – предлагает он. – Я вообще когда-нибудь предлагал угостить тебя ланчем? Это я-то – мистер Скупердяй? Ведь так вы меня называете? – Я улыбаюсь. – Пойдем, потом будешь распускать слухи о моей неслыханной щедрости. Редкий случай, не упускай!
– Но я правда не голодна, пап.
– Ну давай хоть меню посмотрим. – Он сдвигает очки. Заведение, в которое он зазывает, – что-то вроде клубного ресторанчика для актеров, в который я не собираюсь заходить, потому что папа сразу начнет говорить гадости о других посетителях: тот якобы украл у него роль, а этот должен ему пиво; а потом расстроится из-за того, что его фотографию сняли со стены, потому что он недостаточно знаменит.
– Хм-м-м… Перепел. – Папа раздумывает. – Нет.
– Никогда не пробовала перепелов.
– И не надо. – Он почти физически отмахивается от меню. – Ничего не потеряла, это самая бессмысленная еда на свете. Еда специально для безмозглых снобов. – Он сморкается в помятый бумажный платочек, который вытаскивает из рукава, и быстро движется дальше.
– Как-то я был на показушном обеде в благотворительном фонде – ей-богу, наверное, тысячи фунтов были вышвырнуты на эти шикарные вина, сложные бутерброды и декорации… и обслуга была безупречной… по высшему разряду.
– Странно, если это благотворительный фонд, почему деньги потратили на обед, а не на благотворительность?
– Чтобы умаслить миллионеров, уговорить раскошелиться. Вроде как потратили немного, чтобы получить много. – Мы удаляемся от ресторана. – Или потратили много, чтобы получить больше.
– Но если они такие богатые, почему бы не предложить не есть самим этот обед, а организовать его для тех, кто действительно нуждается, и при этом сделать взнос? – возражаю я. – Это ужасно, что людей приходится уламывать, чтобы они давали деньги. Если можешь себе это позволить – поделись.
– Совершенно верно. Конечно. Но я-то не был в числе миллионеров, можешь не сомневаться. Я читал стихи в развлекательной программе. Они даже не слушали, болтали себе.
