Покрутив головой, поцокав языком, даже фыркнув. Емеля. однако, не счел нужным как-то членораздельно прокомментировать сие (вторя барду) бермудство. Он сделал "на месте кругом", шагнул в темноту прихожей, ногой распахнул (такой вот крючок!) заветную дверь и - здравствуй, тетя, Новый год обнаружил среди шахматки щербатого кафеля копию (ни больше ни меньше) бессмертного роденовского шедевра. Зеленоватое (от все еще не утихшей схватки почек и печени за молодую Штучкину жизнь) изваяние открыло глаза и на вопрос: "Где Мишка?" - равнодушно сообщило: "Его повязали". После чего сделало попытку встать (неудачную, затем удачную), заставило Мельника посторониться, протопало в комнату и вернулось в исходное (если за точку отсчета принять десять ноль-ноль) положение, о сем уведомив веселым "хрю-хрю" панцирной сетки.
Совсем ненадолго задержавшись, вслед за Штучкой вернулся в комнату и Емеля. Скверно улыбаясь, он освободил внутренний ситцевый карман от толстого тома и, на прощание кинув неласковый взгляд в сторону, мягко говоря, странного попутчика Лысого, отправился с визитом к студенческому коменданту (на сей раз благоразумно замкнув наружную дверь).
Тут автор позволяет себе обнаружить некоторые эгоистические наклонности. Но уж слишком ему неприятен Шина, и потому подробности рандеву Мельника с ним слуга муз описывать принципиально не желает. С отвращением и брезгливостью дадим лишь краткое коммюнике. Пользуясь относительной добротой обласканного вниманием отпрыска влиятельного семейства Шины, его удалось убедить в следующем: первое - преступник приехал не к Мельникову, а к своей тетке, проживающей на Морском проспекте, в общагу же просто занес вещи, не найдя поутру родственницы дома, второе - фамилия его, извините, память со школьной поры в точности не сохранила, кажется, Кондрашов, но скорее всего Кондрашин, третье - подобная халатность, близорукость не будет повторена во веки веков. На сие искреннее раскаяние было обещано происшествие гласности не предавать и административных сатисфакций не добиваться.
При всем этом, однако, удалось еще и решить сверхзадачу - выяснить судьбу несчастного. Итак, он не осужден по законам военного времени, не брошен в сырую одиночку и даже не отдан казакам, а мирно отправлен с "экспрессом" номер восемь куда глаза глядят, на все четыре стороны, туда, откуда он и явился,- в небытие. (Кстати, как это ни смешно, но на Морском проспекте Лысый вышел из автобуса, постоял в нерешительности, дождался следующего и, очевидно, не придумав ничего более достойного, сел в него и в самом деле уехал.)
Уехал. Ну, и что теперь? Теперь мы пристально смотрим на склонного к полноте (однако пока еще благопристойного пятидесятого размера при росте метр семьдесят четыре) крепыша Александра Мельникова, гадая, какой сюрприз готовят нам (и готовят ли) странности его поведения (вспомним утро) и более чем неожиданные перепады настроения.
Однако студент физфака не спешит порадовать нас очередным эффектным "кушать подано". Вернувшись к себе, Емеля некоторое время сидел на своей непарадно прибранной койке и с видимым отвращением рассматривал пятками к нему обращенное Штучкино тело. Несмотря на очевидную неподвижность субчика, подозрения относительно его чистоплотности (то есть слабости и болезненности) вызывала наблюдательным Емелей замеченная внезапная убыль запаса тонизирующего напитка в бутылочках по триста тридцать граммов, стоявших на подоконнике. Из пяти сосудов, полчаса назад искрившихся на солнышке калифорнийским deep brown. парочка по возвращении Мельника со второго этажа сменила агрегатное состояние содержимого, иначе говоря, демонстрировала прозрачную смесь кислорода, азота и углекислого газа, попросту, безусловно здоровый и бодрящий, но и так имеющийся в неограниченном количестве, куда ни плюнь, обыкновенный сибирский воздух. Подозревая гнусный обман, Емеля некоторое время изучал симулянта (судьбу которого, кстати, после утреннего
падения Грачик предопределил словами: "Проспится и свалит"), но тот, или в самом деле в сомнамбулической прострации, или выдержку демонстрируя сатанинскую (в чем мы, конечно же, сомневаемся), лежал и, казалось, не дышал вовсе.
Впрочем, не умея долго сердиться и быстро потеряв смысл и нить своих дедуктивных построений, Емеля встал с коротким глаголом на устах, запнул в угол бесстыдно брошенную прямо посреди комнаты крышку с красно-синей радугой "Пепсико" и шагнул к двери. Вышел в коридор, огляделся, открыл дверцу распределительного щитка, выловил на дне каменного мешка ключ и вернулся в прихожую, откуда мы слышим щелчки и звяканье металла о металл (явно нарушается неприкосновенность с утра нами еще запримеченного черного висячего замка на двери, химическим карандашом помеченной "319Б").