— Подождите минуту. Подойдите сюда. Ближе! — вдруг приказала она. — Сейчас вы сделаете следующее, — указала рукой на свечи. — Наберете в грудь как можно больше воздуха и резко, толчком выдохните одним разом. Вместе с этим выдохом из вас уйдет все то, что мешает вам жить и верить в себя. Вы хорошо меня поняли? Не дуть на свечи, как на именинном пироге, а выдохнуть — резко и одним толчком, с силой. Так, чтобы свечи погасли. Приступайте. Я выйду из комнаты.
Проводив хозяйку взглядом, Соловьев набрал воздуха в легкие и, наклонившись над столом, с силой выдохнул: «Х-хха».
Свечи погасли. Все. Кроме одной…
…В итальянской таверне, куда он вместе с Ревзиным отправился после сеанса, было многолюдно и шумно. Пробравшись между столиками, они расположились в дальнем углу у прохода на кухню, откуда исходили дразнящие запахи.
— Ну, ты доволен знакомством? — раскрыв меню, поинтересовался Ревзин.
— Сам не знаю, — Соловьев пожал плечами. — Как-то все быстро получилось, толком и не пообщались. Мне думалось, это по-другому будет.
— Прямо не знаю, что заказать, — озабоченно пробормотал Ревзин и, оторвав взгляд от меню, вопросительно посмотрел на приятеля.
— Да ты не мучайся, Саша, — понял его Владимир , — я сам закажу, знаю, у тебя денег сейчас немного.
— Уж окажи дружеское содействие! — приятель с облегчением передал ему меню и улыбнулся пухленькой кареглазой брюнетке в зеленом передничке поверх серого платья, подошедшей к столу, чтобы принять заказ.
— Принесите все как обычно, только на две персоны, — попросил Соловьев.
— Конечно, мистер Владимир , — кивнула та и, одарив друзей игривым взглядом, направилась в сторону кухни, повиливая округлыми бедрами.
— Ба, так ты здесь завсегдатай и, похоже, пользуешься успехом! — заулыбался Ревзин.
— Я или ты? — Соловьев, всплеснув руками, вдруг заливисто захохотал так весело и заразительно, что посетители вокруг, поглядывая на него, тоже невольно заулыбались.
— Ну ты и смеешься! — воскликнул Ревзин. — Вон, даже предметы неодушевленные твоего смеха не выдерживают, — он поставил неловко опрокинутую приятелем солонку на место.
— Предметы, говоришь? Это не предметы, а приветы. От матушки моей, Поликсены Владимир овны. Она, когда на нас, детей сердилась, всегда отталкивала от себя что-нибудь, оказавшееся под рукой на столе. Правда, в отличие от меня, у нее это был верный признак не благодушия, а напротив, душевного непокоя.
