— Вот скажи, ты смерти боишься? — неожиданно спросил Соловьев, хитро блеснув глазами.
— Господи, с чего это ты вдруг? — Ревзин отложил вилку и нож и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Кто ж ее не боится?
— Я не боюсь, к примеру, — Соловьев кивнул девушке, водрузившей перед ними две кружки, полные золотистого напитка. — Смерть не страшна, — он с удовольствием сделал глоток. — Смерть — лишь последний шаг к Богу. Так вот, Данте утверждал, что из всех видов человеческого скотства самое подлое и глупое — верить, что после этой жизни нет другой. И сам тому дал подтверждение после своей кончины. Его сыновья, видишь ли, разбирая бумаги покойного, не обнаружили последних глав «Божественной комедии». Перерыли весь дом, но — увы! — Соловьев развел руками. — Были, кстати, они сами поэтами, не такими, как батюшка, понятно, однако, сожалея, что тот не успел закончить начатое, решили сами довершить его труд.
— И что ж? — Ревзин взял свою кружку.
— Видно не понравилась их задумка отцу, — улыбнулся Соловьев. — И вот, уж не помню, кому из них, Якобо или Пьетро, снится сон, будто появляется перед ним сам покойный Данте, окруженный сиянием, берет его за руку, подводит к стене в спальне и говорит, здесь, мол, то, что вы искали.
— И что ж, нашли? — удивленно спросил Ревзин.
— Представь себе – нашли, — кивнул Соловьев. — А я ведь, знаешь, вчера опять в салоне у Вильямса был, – неожиданно сменил он тему. – Эти лондонские спириты, скажу я тебе…— он покачал головой. — Подумать только — здесь, в Лондоне, столица спиритизма, а присмотришься, — он усмехнулся, — шарлатаны с одной стороны, слепые верующие — с другой, и крошечное зерно действительной магии, распознать которое в такой среде нет никакой, ну, точнее, почти никакой возможности! Я и Цертелеву об этом в Россию написал, мол, не поверишь, друг любезный, но знаменитый Вильямс — это фокусник более наглый, чем искусный. Тьму египетскую он произвел, но других чудес не показал. Знаешь, когда летавший во мраке колокольчик сел на мою голову, я схватил вместе с ним мускулистую руку, владелец которой духом себя не объявил, — Соловьев рассмеялся. — А явившийся Джон Кинг был также похож на духа, как я… на слона, — он снова громко захохотал.
Какое-то время они молча кушали: Соловьев с видимым удовольствием, а приятель с обреченным видом.
— Слышал, тебя обокрали? — Ревзин отодвинул опустошенную тарелку.
