Ольга хотела проучить сына, игнорируя любые его слова и доводы. Подобное наказание могло продолжаться неделями и даже месяцами. К несчастью Харма, в его короткой жизни происходило это довольно часто и со временем ему вовсе стало не нужно общение. Однако новость о возможном обеде сбила мать с толку, и она тут же развернулась:
— Что там у тебя? — она подошла и заглянула в пакет. — Ты откуда это принес?
— Мама… Я был… я был в школе…
— Какие глупости. Зачем ты туда пошел? Школа бесполезна, — выговорила она, разглядывая содержимое пакета.
— … меня угостили там, вот этим. И директор, мисс Брегантина, разрешила мне туда прийти опять… — он опустил глаза, ожидая шквала ругательств, но мама вдруг задумалась, словно пыталась что-то вспомнить.
Молча, они стояли какое-то время. Терзающее молчание сильно затягивалось, но Харм не решался заговорить первым. Сердце билось о грудину и спазм, то сжимал, то отпускал мышцы горла. Он стиснул зубы, а фантомные букашки, взбесившись, щекотали голову. Еще несколько минут и от напряжения Харм бы потерял сознание. Вдруг мама как будто очнулась ото сна:
— Брегантина… Мне кажется: я уже слышала о ней. Не могу вспомнить… — она кивала головой. — Старуха с огромными глазами? Злая и уродливая? Это она?
— Она… она — директор. — Харм не хотел перечить матери, ведь Брегантина вовсе не была такой, как та описывала, но и не стал противиться, — Мама, пожалуйста.
Внезапно мать переключилась и затараторила:
— Надо поесть… Пошли в дом… Неси пакет… Сначала поедим… Ничего, ничего… Потом. Потом. Но теперь покушаем… школа какая-то… Брегантина… проголодались все… без обеда нельзя… — так и не ответив на просьбу сына, неуклюже обходя кусты, она поковыляла к дому, волоча по земле мотыгу. У заднего входа мотыга выпала из рук и осталась лежать острием вверх.
— Пойдем, — Харм побрел следом.
Сара встретила брата и взяла из его рук пакет. В присутствии мамы дети вели себя тихо и почти не разговаривали. Сара пыталась не издавать лишних звуков, но бумага звонко шелестела, и малышка напряглась, ожидая замечания. Однако его не последовало, мать вела себя странно: что-то бормотала, ругалась с кем-то невидимым или сама с собой?
Сара шепнула Харму:
— Я позову Стива, и Майкла, и… папу, — брат кивнул ей, она вышла.
Харм боялся смотреть на мать, но в то же время все ждал от нее хоть какого-то ответа. Он был готов отказаться от школы, лишь бы этот устрашающий бред прекратился. Итак, всегда суровая и молчаливая, теперь та вела себя как сумасшедшая. Томимый неизвестностью и полный раскаяния, мальчишка вспомнил свой сон и испугался, ведь у женщины, которая сегодня ему приснилась, были такие же рыжие волосы как у его мамы. А вдруг сон про нее?
«Зачем мне школа? Опять я думаю всякую ерунду. Не надо было мне идти. Цветок этот. Откуда он взялся? Снова я все испорчу. Прости, прости мама. Я стану прежним. Как раньше. Не нужна мне школа. Прости. Прости…» — глаза налились слезами. Харм, не упуская из виду спину вдруг обезумевшей матери, подошел к двери. Он тихонько толкнул гнилые доски и исчез в своей комнате. Не стесняемые свидетелями, слезы хлынули неудержимым потоком. Харм рыдал и не мог остановиться. Всё было обычным и бессмысленным, но он привык к такой жизни. А что теперь? Как притворяться, ведь он увидел другой мир: веселая детвора, чьи-то чужие, но любящие родители, добрые люди как тот мужчина, который подарил ему цветы?..
— А где цветы? — произнес вслух Харм. — Забыл! Подарить бы их маме! Прости, мысли все портят, я попытаюсь не думать ни о чем. И о тебе опять попробую не думать. Зачем я подумал, что мама сумасшедшая? Ты — дурак, Харм! Дурак!
Харм не покинул комнату в этот день. За дверью семейство Дриммернов пробовало новые блюда. Вероятное многое понравилось Стиву и Майклу. Сара, наверное, просто счастлива и может папа улыбается? Из-за закрытой двери не доносилось ни слова, потому что за обедом, как обычно, сидели молча. Лязг ложек по глиняной посуде — вот все что различил Харм. Лишь изредка мать делала замечания неловким движениям своих детей.
Всю оставшуюся часть дня, почти неподвижно, Харм размышлял, лежа на старом матраце. Он укрылся пледом, превратившимся в неровную бахрому в тех местах, где шерсть потрепала моль. День был знойным, но раскаяние заставило его тело дрожать. Харм кутался в старое покрывало, и оно пропиталось слезами, тогда Харм перевернул его сухой стороной и опять погрузился в свои тягостные мысли. Он вспоминал прошедший день с восхищением, корил себя за радость, но потом вновь возвращался в мечту о школе. Плакал, улыбался, потом ужасался поведению матери. Однако больше всего терзал его недавний сон, приснившийся в столовой. Харм с содроганием вспоминал черты лица страшной женщины, и они все больше напоминали ему маму.
