Я как раз спрашиваю себя, не в этом ли причина, что именно я вместо получившего травму Роберта Диршки еду здесь в автобусе в Лейпциг? То есть уж не хотят ли меня тоже окружить материнской заботой или еще как-то вовлечь в коллектив, это ведь в духе новых веяний. Я никаких предметов не веду в 12-м классе. Неожиданное изменение состава дирекции в середине учебного года и установка на улучшение работы школы не принесут мне ничего хорошего. Кто же станет привлекать к реформе учителя, напрочь лишенного пробивной силы, да еще с тараканами в голове. Они скорее постараются оттеснить меня на обочину, если уж не могут отстранить от работы. Анонимные обвинения, адресованные школьному руководству вкупе с мнимыми доказательствами, вдруг всплывшими в феврале, в конце концов лопнули. Нас подвергли тщательному допросу, прежде всего тебя, Надя, и меня, потом ближайшее, потом более далекое окружение, а в довершение всего еще и твою маму. Но скрывать нам нечего, каждому нужно было только говорить правду. И вероятно, на том дело и кончилось бы, если бы спустя некоторое время Кевин Майер не предпринял эту идиотскую, детскую попытку самоубийства. Господи, вскрыть себе вены в школьном туалете, а потом настежь распахнуть дверь, чтобы его вовремя обнаружили и приняли меры. А тебе известно, что «скорая помощь» нашла в кармане его куртки, кроме рогатки и кастета, две фотографии, на которых сняты мы с тобой. Одну он щелкнул на вокзале, когда ты положила руку мне на шею, а я этого и не помню. На другой мы обнимаемся у окна в моей квартире. Это все. То есть ничего, что не было бы уже известно и сочтено вполне безобидным. Кроме того, Кевин категорически отрицал, что имеет отношение к звонкам и угрозам. И анонимку он якобы не посылал. Как бы то ни было, для многих коллег этих фотографий оказалось достаточно, они обвинили меня в том, что у Кевина в башке произошло короткое замыкание. Дескать, мой болезненный эгоцентризм чуть не стоил жизни ребенку. Это было ясно как день. И с тех пор они давали мне понять, что я за тип. Представь себе, в первый момент я сам почувствовал себя виноватым. Но это давно прошло. Теперь мне плевать, кто и что обо мне думает, меня это не интересует, и слово «вина» в этой связи представляется мне просто неуместным. Точнее говоря, через неделю все это стало мне глубоко безразличным. Я так хорошо это помню, потому что твоя мама ровно через неделю пригласила меня на обед, и я тут же приписал ей желание освободить меня от чувства вины, коего отнюдь не испытывал. Но приглашение все же принял.
