— Да что ж я, совсем что ли дикая? — засмеялась она. — Разберусь.
Из одежды я предложил ей старый материн халат и свои трико — старенькие, но чистые, постиранные. Она благодарно кивнула мне и закрылась.
Она управилась быстро, минут за десять. Maman еще не пришла. Ведьма собрала свои вещи в охапку и направилась на выход.
— Меня зовут Цветана, — сообщила она. — Жить буду в Кочарах, рядом с Селифаном. Там много пустых домов. Если заедешь, привечу. Мой дом для тебя всегда открыт.
Она снова поклонилась мне. Я проводил её до машины. Вспомнив про амулеты, протянул пачку карандашей леснику. Он благодарно кивнул мне и пожал руку.
— Кто это?
В дверях подъезда стояла тётя Маша, наблюдая за отъезжавшим «уазиком».
— Из деревни, — ответил я уклончиво. — Гости приезжали, соседи.
— Понятно, — непонятно ответила соседка и заметила. — А бабка-то непростая.
— В смысле? — попытался уточнить я.
— Ведет себя по-деревенски, — сказала тётя Маша. — Простецки вроде как. А иногда проскальзывает у неё что-то такое… Ты видел, как она шла к машине? Спина прямая, походка плавная, чисто графиня. А повернулась к тебе поручкаться-попрощаться, сразу деревня-деревней! Непростая бабка, совсем непростая.
В понедельник с утра удивила Светлана — она в школу не пришла. Причем о причине её отсутствия никто не знал, включая нашу класснуху. На своем уроке — литературе — она внимательно оглядела класс, остановилась было взглядом на мне, отвернулась и сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:
— Сходили бы к ней, проведали. Вдруг что случилось?
— А можно прямо сейчас? — предложил хитрющий Севка Щеглов.
— После уроков! — отрезала Лавруха. — Будем считать это комсомольским поручением. Понял?
Севка огорченно кивнул. Ни к какой Светке ему да еще после уроков идти совершенно не хотелось, но с Лаврухой спорить ему было совершенно не с руки. Уж очень нетвердая «тройка» у него была по русскому. А Нина Терентьевна — учитель дотошный…
— Что с ней, не знаешь? — вполголоса спросил у меня Никитос.
— Откуда я знаю? — удивился я. — У нас с ней развод и девичья фамилия! Если уж Тараскин не в курсе…
Юрка скорчил такую мину, что я чуть не засмеялся.
— Нашел, у кого спросить…
Наша творческая беседа была прервана в самом разгаре. В дверь постучали, но входить не стали. Лавруха на минуту вышла из класса, прервав объяснения, а когда вернулась, скомандовала:
— Ковалёв! На выход.
И добавила:
— С вещами. Кажется, ты сегодня уже не вернешься.
— Прощай, Тоха! — вслед мне схохмил Севка. И тут же, уже в коридоре, я услышал металлический голос Лаврухи:
— Щеглов, к доске!
— Не повезло Севке! — сказал я вслух. — Допрыгался.
— Дотрепался! — улыбнулся мне Устинов, протягивая руку. — Ничего, что я к тебе вот так?
— Нормально, — отмахнулся я. — Здорово!
Мы пожали друг другу руки.
— Дело есть, — сообщил Устинов. — Помощь твоя нужна.
— Ну, конечно, — усмехнулся я. спускаясь за ним вниз по лестнице к раздевалке. — Иначе бы ты разве приехал?
— Ладно, не гуди! — ответил Устинов. — Вон, с уроков тебя сняли. Разве плохо?
Кэгэбэшник приехал ко мне на своей «трёшке», которую загнал прямо во двор, где стояла директорский «москвич».
— Поехали! — он открыл мне дверь.
— Сначала объясни, куда? — я упрямо встал возле автомобиля, почему-то совсем не желая ехать куда-то в неизвестность.
— По дороге объясню! — настаивал Устинов. Я вздохнул.
— Ладно, — сдался он. — Нашему одному очень заслуженному и уважаемому сотруднику нужна помощь. И, похоже, помочь сможешь только ты.
— Уже решать стали, что я должен кому-то там помогать? — возмутился я. — Меня спрашивать совсем не стоит?
— Тох, — Денис облокотился на крышу в мою сторону. — Тох, ну выручи, а? Мужик помирает. Неплохой мужик… Ветеран.
Я махнул рукой и сел.
— Понимаешь, Тох, — рассказал Устинов по дороге. — Меня начальник попросил. Зотов, помнишь? Вот, попросил чисто по-человечески, помоги, мол, попроси… Мол, хана мужику. Только на тебя надежда.
Я вполуха слушал его объяснения. Всё вроде нормально, и аура у него светла, видно, что не врёт. Но какой-то мелкий червячок сомнения меня упрямо грыз всю дорогу.
Где-то в центре города Устинов свернул во двор, запарковался у подъезда.
— Пошли? — он вопросительно взглянул на меня.
— Ну, пошли, — обреченно буркнул я. Идти почему-то совсем не хотелось. Тем не менее, я взял дипломат и шагнул за Устиновым в подъезд.
Квартира располагалась на первом этаже. Устинов нажал кнопку звонка. Дверь открыла женщина лет 40—45, высокая, статная шатенка в непривычно выглядящим, без единой складочки, атласном черном с золотыми драконами длинном халате. Она внимательно, словно рентгеном просветила, осмотрела нас, то ли покровительственно, то ли презрительно свысока кивнула, будто делая одолжение:
— Ладно, проходите, разувайтесь. Вот гостевые тапочки. Меня зовут Софья Павловна. Я буду в столовой. Вас ждут в зале.
— И не наступайте на паркет в грязной обуви, переобувайтесь на коврике! — окрысилась она на меня, увидев, как я сошел с придверного коврика в туфлях.
