Колька кивнул, и на моих глазах его пальцы начали реанимировать мой замкнувшийся в себе инструмент, из которого извлекали звуки все, кому не лень, включая маму, её друзей и даже кошку, изредка пробегавшую по клавиатуре. Пианино некогда затаскивали в мою комнату здоровенные грузчики по неимоверным изгибам нашей дряхлой лестницы. В какой-то момент они упёрлись в один из углов и уже не могли оттуда выйти вчетвером с инструментом. Они снова снесли его вниз, сказав, что ничем больше помочь не могут, и мама забилась в истерике, потому что уже подкрадывались сумерки, а других грузчиков не было. И тогда она просидела всю ночь на лестничной клетке, охраняя бандуру, как окрестила старое пианино соседка, бандуру, которую не могли занести четверо здоровяков и которую не унесли бы никакие ночные воришки. Но только не в Одессе! Потому что если бы ночными воришками оказались те же грузчики, что бросили пианино в парадном, то они могли бы с лёгкостью всё обтяпать.
На следующее утро маме посоветовали других грузчиков, и когда те пришли, она чуть в обморок не упала, потому что, во-первых, их было всего двое, а во-вторых, они были ей по пояс. Но мама была так измучена бессонной ночью, что махнула на всё рукой. Вопреки ожиданиям внос бандуры произошёл настолько легко и быстро, что, когда пианино оказалось в моей комнате, мама подумала, что это ей снится.
Конечно, после такого бравурного финального аккорда пианино ожидало от меня гораздо большего. Но всё, что я могла ему предложить, это унылые гаммы со спотыкающимися пальцами и ненавистные этюды для Доски почёта в музыкальной школе. И только с приходом Кольки все эти хождения по мукам оправдали себя и моё многострадальное пианино наконец-то увидело небо в алмазах.
Когда Колька доигрывал сонату Моцарта, в комнату почти ворвалась соседка. Она, наверное, подумала, что свершилось чудо и гаммы подействовали…
С тех пор Колька захаживал ко мне.
В школе всё шло своим чередом. Колькин репертуар разрастался, и он по-прежнему собирал публику в коридоре. Как-то в разгар какого-то неимоверного пассажа Дебюсси, которым Колька щеголял уже несколько дней подряд, в коридор завалил тот самый отпетый хулиган из 5-го «В», который в младших классах еле выдрался из лап Колькиной мамы. Он подрос и обнаглел и уже не вызывал ни у кого прежнего сочувствия. Теперь каждый втайне мечтал видеть его избитым и ползающим в пыли, как червяк, но никто не отваживался вступить с ним в поединок. Завидев его, все быстренько расступились. Отпетый прямиком направился к Кольке и со всего размаху трахнул кулаком по клавиатуре. Бедный инструмент зашатался и задребезжал. Все ахнули.
Колька во мгновение ока оказался лицом к лицу с обидчиком. Отпетый размахнулся, метя Кольке в висок, но тут же шлёпнулся на пол с таким грохотом, будто на нём были рыцарские доспехи. Никто ничего не понял. Всё произошло настолько стремительно, что восстановить последовательность движений можно было бы только на очень замедленном видео. Отпетый поднялся со зверским лицом, кинулся на Кольку головой вперёд, метя в живот, но, каким-то образом перевернувшись и перелетев через Кольку, снова оказался на полу. На этот раз он уже не вскочил на ноги, а продолжал глазеть на Кольку – инерция мысли всё ещё несла его вперёд, тогда как тело уже потеряло точку опоры. Самбо! Это было самбо, как сообразили в этот миг присутствующие. Но когда Колька сумел выучиться этим приёмам и овладеть ими с той же виртуозностью, что техникой игры на фортепиано? Третьей попытки не последовало. Отпетый, кряхтя, поднялся с пола и стал пробираться сквозь строй глазевших. Никто уже и не подумал расступиться.
Про себя я сравнивала Кольку с Пьером Безуховым. На «Войну и мир» я наткнулась на нашей книжной полке в десять лет и втайне зачитывалась ею, предпочитая задачкам о двух пешеходах героев Толстого. Задачки учили неизвестно чему, а Толстой учил жизни, в которой многое скрыто от глаз. У Толстого скрытое вырастало в целый мир невидимых страстей, желаний, стремлений и сомнений. Пройдя эту увлекательнейшую школу внутренних монологов, я пыталась перенести свой опыт на родителей, соседей и одноклассников. И мне это удавалось. К примеру, когда мама приходила с работы и грозно наступала на беспорядок в доме во главе со мной, я тут же прочитывала в этом Кутузова и мгновенно капитулировала. Только в Колькину психологию проникнуть было невозможно. Он был непостижим. Но чисто внешне его можно было описать в тех же терминах, что Наташа Пьера: синий, темно-синий с красным, и он четвероугольный. Поскольку к Пьеру я относилась с сочувствием, это помогло укрепить наши отношения с Колькой. Разбились они только тогда, когда Колька из Пьера пожелал преобразиться в Пьеро.
Как-то на большой перемене, когда я направлялась со всеми в концертный предбанник, где Колька уже готовился к выступлению, ко мне подошёл Парибон и, хмыкнув, спросил:
– Колька тебя что, домой провожает?
