Я остолбенела. Мысль о подобных отношениях с одноклассниками не приходила мне в голову вплоть до четырнадцати лет, пока не появился Сабоня. А на то время мне было всего двенадцать.
– С чего ты взял? – с неприкрытой угрозой спросила я, понимая, что очередная дуэль с Парибоном не за горами.
– Ни с чего. Он сам всем рассказывает, как домой тебя провожает, как дома у тебя бывает.
– Не провожает, а просто идёт со мной рядом. И не бывает, а просто приходит по делу, планы общие обсудить.
– А он говорит, что провожает. Всем говорит.
Концерт на сей раз прошёл без меня. После уроков, когда Колька подошёл ко мне, я спросила его в лоб:
– Ты что, говоришь всем, что домой меня провожаешь?
У него забегали глазки, он покраснел и замялся.
– Больше, чтоб не приближался ко мне, ясно?
И Колька больше не приближался.
Какое-то время он ещё давал концерты в коридорчике, но я не появлялась, и концерты вскоре прекратились.
Каля по-прежнему колебалась уже изрядно налившимися формами у доски, и Колька методично писал ей даты на бумажках. К восьмому классу она так расцвела, что это уже перерастало в скандал. Поклонники её старшей, всё ещё незамужней сестры пытались переметнуться к Кале, но грозный рык её кулакастого бати отбросил их далеко за порог дома. В восьмом классе Калю предупредили, что пора подумать о будущем, она покорно стала готовиться в училище, и в девятом Кольке уже некому было помогать.
С исчезновением Кали и Колька постепенно растворился и вскоре совсем исчез из виду, как в самом начале его пребывания в школе. После окончания школы, спустя годы, его видели в МИДе, куда его взяли ещё до получения диплома за неординарные способности. Женился ли он к тому времени, неизвестно.
Калю всё-таки удалось впихнуть в медучилище не без помощи её старшей сестры, ставшей стоматологом. Она удачно вышла замуж, родила двух девочек и работала в больнице. На десятилетие окончания школы она пришла со своим очаровательными дочками, которых вскоре забрал муж, чтобы она могла пообщаться с бывшими одноклассниками. Никто не ожидал, что Каля придёт – никого из тех, что ушли после восьмого класса, на праздновании не было.
Каля восхитила всех, в том числе и учителей. Материнство укрупнило её формы, придав им благородства, и вся она излучала тепло и добросердечность. Все обступили её, поздравляли и расспрашивали о том, как ей работается. Поначалу она отвечала односложно, а потом, поколебавшись, как некогда у доски, достала из сумочки аккуратно сложенный листок бумаги и поведала такую историю.
Как-то раз к ним привезли пациента, он уже не вставал с носилок. Каля, взглянув на доходягу профессиональным взором, стала записывать данные в его карточку.
– Фамилия, имя и отчество, – сказала она, держа ручку наготове.
– Это я, Коля. Коля из «Б» класса, – с трудом сказал больной.
Каля выронила ручку.
– Коленька… Коленька, – подскочила она к нему, вглядываясь в эти исхудавшие до неузнаваемости черты. – Как же так, Коленька? А где твои очки? – воскликнула она ни к селу ни к городу и тут же раскаялась.
Колька усмехнулся:
– Они мне уже не нужны. Зрение наладилось.
Каля всхлипнула.
Он похлопал её по руке:
– Ничего. Это пройдёт.
Он запретил впускать к себе в палату кого-либо. Только матери всё же удалось прорваться к нему, и она бросилась на колени перед кроватью, обхватив его испаряющееся тело, как тогда, в школе.
– Коленька, Коленька, – стонала она. – Мальчик мой. Не отдам. Не отдам!
Когда вошли санитары, чтобы забрать её, она вцепилась в край кровати и запричитала:
– Не подходите, не подходите! Не отдам!
Каля ревела, а Колька закрыл глаза и ждал, когда всё закончится.
На следующее утро, когда Каля навестила его, он дал ей записочку. Там его слабой рукой были выведены две даты через чёрточку. Одна из них была годом рождения, а вторая – датой текущего года.
– Что это? – спросила Каля, похолодев.
– Так, две даты, не имеющие исторического значения, – прошептал Колька. Потом обвёл глазами палату, произнёс: – И я там был. – И выдохнул оставшуюся жизнь.
Всем хотелось немного побыть Прытковой. Во-первых, она быстрее всех бегала. Не бегала, а летела над старым паркетом, над лестницей, над школьной жизнью, запертой в классах.
– Кто у нас тут лёгкий на ногу? – спрашивала Сусанна Ивановна, и все сразу понимали, что речь о Прытковой. – Давай, Прыткова, сбегай в учительскую и возьми мои очки со стола.
И Прыткова взмывала с парты и неслась.
Вслед ей неслись мысли Чебурека, который, наверное, представлял, как они несутся вдвоём, и кружат над столом с очками, и выпархивают в окно, а там…
– Чебурек, ты чего? – толкал его локтем Юрка.
– Да ничего, – вздыхал Чебурек.
К тому времени очки уже сидели на носу Сусанны Ивановны, а Прыткова уже сидела за партой.
До Чебурека никому дела не было, а вот Прыткова занимала всеобщее воображение. Как это у неё получалось, преодолевая силу трения, скользить мимо парт и по изгибам школьных лестниц, ни разу не оступившись?
