…«Солдат» уже давно пришел в себя, но никак не мог поверить, что жив! Как это могло произойти?! Правда не это сейчас для него главное, а что именно он и сам пока понять не мог. По опыту следовало делать одно – не торопиться! Все остальное не важно. Мысли перегружали мозг, начинаясь, даже не давая закончиться предыдущим. Делая вид бессознательного состояния, он пытался расслышать, о чем именно говорят милиционеры, узнать их планы, хотя это и так понятно, ну хоть что-то… может направления их работы или просто интересующие темы, на угадывании которых можно будет после сыграть.
Руки ломило страшно, кисти уже не чувствовались, как и на ногах ступни. Вдруг он отчетливо услышал голос того человека, в которого не стал стрелять в Барселоне, все стало очевидно. Он открыл глаза и посмотрел на Мартына… Тот от неожиданности отвел поначалу взгляд, но собравшись, вперился в «Солдата». Встретив выражение удивления, скорее всего наигранного, но удивление на фоне спокойствия, Силуянов произнес:
– Добро пожаловать!
– Не совсем понимаю, чем собственно говоря, заслуживаю такое внимание. Не могли бы вы дать команду хоть чуть ослабить то, чем вы меня связали – я не чувствую ни рук, ни ног… Какая-то вообще жуткая ошибка, с кем я могу поговорить…, здесь принимает кто-нибудь решения?
– Я…, Силуянов, моя фамилия. Говорит о чем-нибудь?…
– Кузьмин Алексей Михайлович, в принципе не понимаю чем…
– «Солдат» перестань… те… мы знаем больше, чем вы даже представить себе можете… – Произнося эти слова Мартын опять вперился в глаза «Солдату», но кроме нейтрального взгляда, ничего не выражающего, больше ничего не увидел. Реакции на эти слова не было… Зато было понятно на сколько мощное движение нейронов происходит в голове человека, участь которого в принципе решена сегодняшним днем – «Пожизненное заключение», при этой мысли Силуянов даже поморщился, и поймал себя на мысли, что не очень хочет такой судьбы для него…
…Уже десятый час они втроем – три опера, менялись, пытаясь допросить «Солдата», он совершенно спокойно, без всяких, раздумий, выкрутасов, попыток торгов и условий, дал понять, что о себе даст показания, но не надо рассчитывать на то, что с его помощью можно будет «утопить» кого-то другого…
Он вкратце рассказал о некоторых убийствах, впрочем самых интересующих милиционеров, написал явку с повинной о месте хранения части оружия, принадлежащего ему, а потом занялся всякими возможными вариантами выуживания информации, и операм приходилось что-то говорить, иначе односторонний разговор подошел бы быстро к концу. Общая канва была понятна обоим сторонам, и по прошествии четырнадцати часов, Алексея сопроводили в камеру внутреннего петровского изолятора…
…Измаявшаяся за эти годы, с измочаленными нервами, измученная душа «Солдата», возможно в первые почувствовала себя в уединенности – это дало некоторое успокоение, но временное.
Безусловно, многое из тех вопросов, которые занимал ум человека живущего его жизнью ушли и больше не могли тиранить, но то же местонахождение, которое лишило самостоятельности, исключило и многое, чем Алексей привык поддерживать свой разум в человеческом состоянии на воле, не позволяя ему рухнуть на уровень животного.
В этих маленьких помещениях, менять которые его заставляли вместе с их обитателями, преимущественно наркоманами и пропитыми алкоголиками, зачастую еще не отошедшими от угара или от кумара – каждому свое, было все необходимое для тела, разумеется по минимуму, но ничего для ума и души. Отдушина могла появиться лишь в своем воображении, но оно было занято все 24 часа, как и мозг, уже начинающий раскалываться от безостановочной работы, и в основном от все больше и больше накрывающего понимания того, что все дорогое и близкое никогда более не станет играть абсолютно никакой роли в его жизни!
На второй день подошел момент, когда оторванность от мира навсегда начала осознаваться и «чистильщик» начал прощаться с каждым, кто сыграл в его жизни хоть какую-то роль. По началу это были монологи, произносимые в полузабытьи про себя, немного после они преобразились в диалоги, когда собеседник был не только осязаем, но и вполне ощутим физически, что после доходило до окологалюцинаций с общением со вполне реальными персонажами, если это позволяло изредка появляющееся одиночество в камере, когда сокамерников вызывали оперативные сотрудники на доклад о его состоянии и о том, что он говорит. Состояние это вполне контролировалось и понималось им самим, в нем находящимся, он как бы допускал до этого свой разум, считая такое прощание необходимостью.
