«Всё! Как только вернёмся пищу прошение об отставке по состоянию здоровья».
Как бы в ответ, в правом лёгком кольнуло так, что схватившись за грудь он вскрикнул и скорчился на лежаке.
Прапорщик Сеппэ, телефонист и денщик обеспокоенно наклонились над ним:
- Что с Вами, господин капитан?
Из-за оставшихся в груди осколков русской мины – полученными напоследок во время Зимней войны, врачи запретили ему долго ходить пешком. Вчера он пренебрёг запретом и вот результат.
- Вам плохо? Может, позвать медиков?
Закашлявшись, сглотнув сгусток крови, он негромко:
- Ничего, отлежусь. Не прекращайте наблюдение, господин прапорщик.
Достал из кармана пузырёк с таблетками, высыпав на ладонь проглотил пару и запил водой из фляжки, поданной денщиком.
Затем, посмотрев на наручные часы:
- Через час разрешите солдатам развести небольшие костры – там, под обрывом, чтоб подогреть пищу. Если, конечно, ничего не случится.
И капитан впал «в небытие».
С час - до рези в глазах, честно потаращившись на противоположный берег, прапорщик растолкал сонного телефониста, успевшего между делом покемарить:
- Наблюдай!
А сам пошёл к своим солдатам.
Ничего не случилось и через три часа и бывшее с утра напряжение, после обеда как-то разом спало.
Разогрев на кострах в котелках нехитрое солдатское варево, солдаты сомлели на пригревающем с каждой минутой Солнце и стали клевать носом. Сержант Тайсто Мюллюмэки пытавшийся их встряхнуть и заставить заняться каким-нибудь делом – рытьём окопов, например, всё чаше и чаще был посылаем на…
К чёрту.
Наконец, дисциплина рухнула куда-то на дно самого глубокого ущелья и развалясь на кучах хвойных лап, бравые артиллеристы-противотанкисты дружно захрапели.
В конце-концов, с прапорщиком Сеппэ они назначили часового – первым оказался Яско Тукиайнен. А сами расположившись в своём укрытии, тоже прилегли вздремнуть «минут на дцать».
Глава 16. «Финский цугцванг» (продолжение).
Герой Советского Союза, генерал-майор С. М. Крамаренко:
1 апреля 1941-го года. После полудня.
Поднявшиеся к зениту дневное светило так пригрело, что в залив с острова зажурчали ручьи… И к лютой зависти наблюдавших за ними солдат, местные или прилетевшие Бог весть откуда птахи - весело расчирикались и прямо на их глазах стали заниматься «любовью».
Ну а те, выспавшись, за неимением других дел занялись любимым для всех мужчин мира занятием – едой и «ничегонеделанием» с болтовнёй о «ниочём».
Пентти Хейно прозванный «Попом» алюминиевой ложкой выскреб из консервной банки остатки мясного желе и сказал по-французски:
- «Сеn'est gu le ventre qui gouverne le monde».
На него подозрительно покосились:
- Что ты там лопочешь?
- «Миром правит желудок».
Маркку Канерва уже сытно покушав и теперь лёжа покуривая, лениво поддержал беседу:
- Тоже мне – сделал открытие.
- Сейчас это особенно можно ощутить. Кажется, Наполеон говорил, что армия марширует животом… Впрочем, важно знать еще: куда «марширует»?
- Мы никуда не «маршируем». Мы торчим на этом чёртовом острове, в ожидании когда «замаршируют» русские. Ну, а те видно - тоже не дураки умирать в такой чудный день
Яско Тукиайнен откусил хрустящего хлебца, пожевал, проглотил и ни с того, ни с чего ляпнул:
- Директор-распорядитель фабрики, на которой работал мой отец, пошел в Зимнюю войну добровольцем…
Хрустящий хлебец потрескивал у него на зубах, острый кадык на тощей шее ходил вверх и вниз и, рассказ продолжался:
- …Чтоб другим пример показать.
В ответ, Хейно Яаскеляйнен злобно рассмеялся:
- В начале 30-х, мой старик нигде не мог найти работу. Всюду, в каждой – даже самой занюханной фирме, требовали членский билет Шюцкора. Тогда бы и работа нашлась. Но старик сказал, что у него нет и никогда не будет такой книжки. Дескать, уморили голодом в лагере отца-красногвардейца, так уморите же теперь и сына его и внука!
В разговор включился Яакко Ниеминен:
- А мой отец воевал за белых, получил от красных осколок в голову, от которого почти ослеп. И не получает ни пенни ниоткуда. Пахать может, на это его зрения хватает и если бы не собственный клочок земли - одна дорога… В богадельню!
Йессе Йоронен нахмурил лоб:
