Концертные туры завели его далеко в США, где он дирижировал на открытии концертов в Карнеги-холле в 1891 году. (Он стал увереннее держаться на подиуме с момента своего первого выступления в 1868 году, когда боялся, что у него отвалится голова.) Перед началом гастролей Чайковского умерла его сестра, и потрясенный композитор провел первую ночь в Нью-Йорке, рыдая в своем гостиничном номере. Постоянные депрессии сделали его ипохондриком, он жаловался на бессонницу, «апоплексические удары», мигрени и различные боли. «Ты не можешь представить себе человека, который страдает больше, чем я», – писал он своему брату Модесту в 1874 году. Он утверждал, что вынужденность симулировать болезнь – это такая же болезнь, как и любой реальный физический недуг.
Не стоит думать, что Чайковский сочинял, проливая обильные слезы на чистый лист и наблюдая, как они трансформируются в нотные знаки. Диалог с самим собой, который он вел, сочиняя музыку, давал ему наибольшее счастье; изучение жизни композиторов показывает, что напряженная творческая работа может быть лечебной. Конечно, художники могли иногда отлынивать от работы, но, как только откладывали перо, кисть или резец, – случалось, что они стреляли из пистолета, резали ухо или (в случае Чайковского) проливали водку. Однако процесс организации и записи мыслей в таком сложном произведении, как, скажем, «Патетическая» симфония, требует абсолютной ясности ума. Вы не можете блуждать в пьяном бреду по фуге.
Эта симфония – хороший пример. Перед началом работы в феврале 1893 года Чайковский был в ужасном настроении и писал: «…моя вера в себя уничтожена, а моя роль окончена». Затем двигатель заработал: через три недели он уже набросал на бумаге всю первую часть, а остальная композиция была готова в его голове. Он понял, что у его часов всё еще есть завод. В конце произведения музыка обрывается печалью, но написана она была на подъеме. Чайковский был воодушевлен ее качеством, объявив симфонию своим лучшим и «самым искренним» произведением. Даже вялый прием публики и критики на премьере в Петербурге 28 октября не смутили его.
Всего девять дней спустя Чайковский умер, дожив до пятидесяти трех лет, и вот тут-то и начались слухи и пересуды. Его брат Модест утверждал, что Петр опрометчиво выпил стакан некипяченой воды и умер от холеры, той же болезни, от которой умерла его мать. Было ли это случайностью или нет, неясно, но в мысли о том, что «Патетическая» – это музыкальная предсмертная записка, была своя привлекательная поэтичность.
Другая, столь же непроверяемая история появилась в 1980 году благодаря российскому музыковеду. На этот раз Чайковского собирался «разоблачить» один из представителей аристократии в письме царю. В письме композитор обвинялся в проявлениях неестественного влечения к племяннику заявителя. Автор письма, старожил из Училища правоведения, которое Чайковский посещал в 1850-х годах, был обеспокоен тем, что эта история может навлечь позор на учебное заведение. В присутствии композитора было созвано странное собрание других «старичков». Вердикт этого странного жюри состоял в том, что честь школы должна быть сохранена путем его немедленного самоубийства. Мышьяк сделал свое дело в этом сценарии.
Улики отрывочны, поэтому мы, скорее всего, никогда не узнаем, что случилось с этим мастером, который так внезапно умер в возрасте пятидесяти трех лет, находясь в самом расцвете сил. На этот раз «Тайна» – не отдельная глава, но в длинном списке детективов классической музыки дело Чайковского занимает важное место.
ЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ ПОДАВЛЕННЫМ?
Попробуйте эти безотказные АНТИДЕПРЕССАНТЫ Чайковского!!!
В конце Шестой симфонии всё выглядит мрачно – но помощь рядом! Просто перейдите к предпоследней части того же произведения: маршу, поднимающему настроение. Вперед! – ревет он. После финала Концерта для скрипки с оркестром, ор. 35, вы будете стоять и улюлюкать. Этот концерт – настоящий фейерверк. Его автор объявил, что его невозможно играть, а рецензии после премьеры в 1881 году были едва ли более лестными: «Музыка, которая воняет на слух», – сказал один из авторов. С тех пор она расцвела.
В музыке есть очень простой способ обозначить «блюз»: так называемая «минорная» гамма с ее уплощенной терцией, которая каким-то образом создает более темный печальный и сложный мир, чем якобы более счастливая мажорная гамма. Представьте себе, что начало Симфонии № 40 Моцарта сыграно в мажоре, а не в миноре; это прозвучит почти неправдоподобно. Если в конце симфонии первоначальная печальная тема минорной гаммы получает «мажорное» перерождение, это означает триумфальный выход к свету – сложный процесс решения проблем завершен.
