И всё же что произошло? Моцарт никогда не был обладателем особенно крепкого здоровья, и была выдвинута теория, что композитор стал жертвой рецидивирующей и в те дни очень распространенной стрептококковой инфекции, которая в первый раз проявила себя симптомами гриппа, а во второй – привела к почечной недостаточности, причем между двумя случаями болезни прошло около десяти лет. Это была отвратительная европейская версия «гриппа»; укол пенициллина, вероятно, спас бы его. У нас остается величайшее музыкальное «что, если»: представьте, что Моцарт мог бы сделать еще через тридцать пять лет. По крайней мере, у нас есть первые тридцать пять.
Был один вид разрядки, который заставлял Моцарта от души смеяться всю его жизнь, и это был туалетный юмор. Выделения и все их предупреждающие знаки – повторяющийся мотив в его семейных шутках. Отчасти это было признаком ребенка, который так и не повзрослел (разве большинство детей не хихикают, когда пукают?), но это также было продуктом его домашней и культурной среды: в 1770-х годах жители Зальцбурга были замечены в «чрезвычайной склонности к низкому юмору».
Когда я начал вести ежедневные радиопередачи, ставя классическую музыку ранним утром, я, как правило, делился своими реакциями на нее. Такой субъективный подход на некоторое время поляризовал аудиторию, некоторые из слушателей сочли мои комментарии несоответствующими великой музыке. Для них я был вандалом с балоном краски, уродующим храм совершенства убогими граффити.
В замечательном письме-жалобе, опубликованном в газете, перечислялись различные мои проступки, самым серьезным из которых было мое представление Моцарта. Говоря о нем, по словам возмущенной дамы, я прибег к «грубым и вульгарным выражениям». (По правде говоря, возможно, это и была низкопробная шутка.) «Долой эфир!» – был заключительный боевой клич.
Я с большим удовольствием ответил, что оскорбительные слова во вступлении, о котором шла речь, к счастью, принадлежат не мне. На самом деле, это цитата из письма Моцарта. Варваром был сам композитор.
Клеман Жанекен (ок. 1485–1558) также оказался вне системы еще в те времена, когда обычная должность в соборе или при дворе была обязательной. Первые работодатели продолжали увольнять его, и ряд церковных стипендий были недолговечными и низкооплачиваемыми (Жанекен учился на священника). Мессы и мотеты в любом случае не были его «коньком»; он предпочитал писать светские песни или шансоны, сюжеты которых варьировались от любви до сражений и были полны эффектов: имитации голосов животных, вздохи любви, боевые кличи и звуки стихий.
В начальный период этот свободный дух работал лишь эпизодически. В возрасте шестидесяти с небольшим лет он поступил в Парижский университет как великовозрастный студент, возможно, чтобы повысить свою квалификацию для будущей работы. Всё это было безрезультатно. Жанекен оставил немного, а то, что было, ушло на благотворительность, а не на нужды семьи. Он никогда не занимал важных должностей. Сегодня его шансоны исполняются чаще, чем когда-либо, но обстановка современных концертных залов поразила бы Жанекена, чьи самые счастливые мгновения наступали, когда он исполнял свои мелодии в трех или четырех частях с друзьями за столом.
Ах, как свободно: молодой длинноволосый пианист-виртуоз венгерского происхождения сбегает из Парижа в Швейцарию в 1835 году с женой другого. Она рожает ему троих детей, в то время как он совершенствует и без того потрясающую технику игры на клавишных и пишет музыку на благоухающих магнолиями виллах на берегу озера.
Это фрагмент живописной и плутовской жизни Ференца Листа (1811–1886), которая с легкостью заполнила бы каждую главу этой маленькой книги. Женщиной была графиня Мари д’Агу; пара и их случайная свита из представителей богемы вызывали ажиотаж в вестибюлях отелей по всему миру (
Это было слишком хорошо, чтобы длиться долго. Несмотря на всю эту «свободу», Мари страдала от приступов депрессии и мрачно писала: «Я чувствую себя препятствием в его жизни». Отношения испортились. Лист воспользовался другим типом «свободы», изобретя современный фортепианный концерт и играя концерты по всей Европе в течение девяти лет, начиная с 1838 года, от Москвы до Лиссабона, от Константинополя до Белфаста: всего более тысячи концертов. Это были годы так называемой «Листомании» (
