Пение птиц появлялось в музыке на протяжении многих веков, почти всегда в виде цитат. Вспомните концовку второй части Шестой симфонии Бетховена – «Пасторальной». Это всё равно, что Бетховен встанет во время игры в шарады и скажет: «Вот моя имитация птицы».
Росс Эдвардс не из тех, кто играет в шарады. Я не могу представить, чтобы он привлекал к себе внимание на какой-нибудь вечеринке. Он не делает доморощенных «пародий». Слушатель не сидит на протяжении пьесы Эдвардса, ожидая, что узнает кузнечика. Никакие экспонаты под стеклом не украшают стены его музыки. Это и есть стены; звуки природы, вновь появляющиеся в виде музыкальных символов, изгибающиеся во все стороны, чтобы создать рисунки, контуры, ритмы и текстуры постоянно расширяющегося корпуса работ.
Росс родился в Сиднее в 1943 году. Он не помнит, как в детстве увлекался небесами, но, когда ему поручили написать Четвертую симфонию для Аделаидского фестиваля 2002 года, после того как он всю жизнь пел о мире, он обратился к звездам, написав хоральное произведение с текстом астронома Фреда Уотсона, в котором перечислены основные звезды и созвездия по мере их появления в ночном небе Австралии. Их классические названия совмещены с эквивалентами из языка австралийских аборигенов; Эдвардс и Уотсон – поклонники культуры коренных народов. Симфония называется «Звездные песнопения».
В это утро Росс пригласил меня в свой рабочий кабинет. Он – технофоб, тем не менее он уступил современности. На одном из столов стоят факс, ксерокс, сканер и компьютер для работы с электронной почтой и регулярной проверки его персонального сайта. Росс управляется с этими функциями с осторожностью и успехом начинающего водителя. (Композиторы старшего поколения с более математическим складом ума, несомненно, с удовольствием пользовались бы кибернетическим миром. Я убежден, что Моцарт сделал бы состояние на написании программ.)
И всё же это всего лишь мигающие огоньки в пещере мистика или лесной норе. Несмотря на тропическую рубашку, Росс слегка смахивает на персонажа «Ветра в ивах». Я так и вижу его на заднем сиденье лодки дядюшки Рэта, застенчиво потягивающего очередной лимон-эйд или, что более вероятно, рислинг. Худощавый, с растрепанными волосами и бородой, с мягкой искренностью в глазах, он выглядит одновременно моложавым и добродушным.
Эдвардсу комфортно в его среде обитания, потому что она помогает ему свести его существование к одной цели. В конце концов, творческие люди не просто прокручивают идеи в голове, они заставляют их еще и побегать по потолку. В этой конкретной комнате родилось уже две симфонии, и третья на подходе. Находит ли музыка отклик в глубине этих стен? Помню, как много лет назад я был в рабочей комнате дома Равеля под Парижем и тихонько прижимал ухо к наличнику, надеясь услышать слабую пульсацию «Паваны на смерть инфанты». Давно почившего Равеля не было рядом, чтобы меня осудить.
Росс сидит за роялем перед своей гигантской пробковой доской с наслоениями нотных записей. Взглянув на лист в левом верхнем углу, он начинает играть начало своей симфонии, одновременно изображая хор тибетских горловых певцов. Я могу поклясться, что вижу звезды, и ощупываю свою голову на предмет сотрясения. Сама музыка, конечно, сразила меня наповал.
Ты ощущаешь смирение, когда композитор исполняет серенаду на музыку, которую еще никто никогда не слышал. Уверен, в этот момент в мире не происходит ничего более важного. В произведении есть целостность, которая заполняет воздух между нами и обеспечивает существование музыки независимо от количества ее будущих слушателей. Она есть. Остается надеяться, что кому-то посчастливится ее найти.
На что стоит надеяться в этой жизни? Если композиторы и являются какими-то проводниками, так это в том, как найти свою песню и научиться ее петь. Поиск может быть мучительным. Для немногих счастливчиков это знание так же очевидно, как ушибленный палец ноги.
Росс Эдвардс с детства знал о музыке в своей голове. Когда ему было тринадцать, он попал на оркестровый концерт и впервые услышал, как исполняется музыка на таком сложном уровне. Он ушиб палец на ноге. Два пальца, возможно, вывихнул ступню, сразу поняв, что есть только одна вещь, которую он хочет делать, но ему придется много работать, чтобы этому научиться.
Средняя школа оказалась бесполезна. Эдвардс описывает свое раннее образование в лучшем случае как «неудобство», в худшем – как «концлагерь». Будучи единственным ребенком, он, естественно, был объектом самых высоких ожиданий своих родителей, и считалось, что юный Росс может стать архитектором. Поскольку архитектуру называли «застывшей музыкой», семья Эдвардсов была недалека от истины, но начинающий композитор с некоторым талантом к рисованию уже выбрал нотные горизонтали вместо балюстрад.
