Понял, но продолжал меня трогать? Снова стало жарко. Нет, не думать о глупостях. Кошмарная ситуация: мы с Арманом в родонитовом капкане, наверняка этот мешок некогда использовался как часть допросных мероприятий – пленных магов помешали в него между пытками. Невероятная гадость.
– Думаешь, нас уже ищут? – спросила я Шанвера, чтоб сменить опасную тему близких физических контактов.
Тот пожал плечами:
– Возможно. Ты ведь кому-то сообщила, что отправляешься в подвал Ониксовой башни? Например, своей верной мадемуазель Деманже?
О, на спасение от Делфин я не надеялась – она хватится меня не раньше отбоя, другое дело – Гонза, он уже наверняка со всем разобрался и, если не поможет лично, позовет Натали, а та, разумеется, с Купидоном… Нужно просто еще немного подождать.
– Да, мадемуазель Деманже знает, куда я пошла, – сказала я. – Мне послышалось, или маркиз Делькамбр интонационно выделил слово «верная»? Это что-то значит?
Да, это «что-то значило», а именно – сомнения в верности моей подруги Делфин.
– Забавное совпадение, Кати, – сказал Арман, – но Мадлен де Бофреман, приглашая меня быть свидетелем вашего с Виктором свидания, описала все подготовленные каверзы в подробностях: нечто липкое, пух и перья, и даже ночной горшок на голове шевалье де Брюссо.
Информация меня ошеломила. Подробности? Да нет, ерунда. Просто именно так на моем месте поступила бы сама Бофреман. Вот и все!
– Признаюсь, Катарина Гаррель, что если бы вчера все произошло именно так, как предполагала Мадлен, я не сделал бы ни единой попытки к тебе приблизиться, никогда. Но ты поступила как благородный человек.
Я перебила аристократа:
– Бофреман подставила Брюссо! Отдала его мне на поругание! С какой целью?
Арман поморщился:
– Виктор – отыгранная карта, Мадлен он больше не нужен. Не думай об этом, Кати.
– Позволь мне самой решать, о чем думать, – огрызнулась я. – Бофреман Брюссо не нужен, тебе – тем более, ты с ним нынче раздружился. А когда ты собираешься дать отставку самой великолепной Мадлен? Нет, не отвечай, это не мое дело – расскажешь Лузиньяку, своему единственному другу. Но это ведь форменный кошмар, Шанвер! Ты живешь в паутине лжи, дышишь ею, ешь ее на завтрак, обед и ужин…
От переполнявшего меня возмущения я не могла подобрать нужных слов и замолчала, тяжело дыша. Арман на меня не смотрел, надел на лицо маску холодного высокомерия, а после паузы веско и равнодушно произнес:
– Мадемуазель Гаррель права в одном: мои дела ее не касаются. Нынче мы говорим с ней наедине в последний раз.
– Чего?
Я вскочила и уперла в бока руки, один в один – сварливая ансийская лавочница, а аристократ все так же сидел у моих ног в минускуле «расслабленной уравновешенности».
– Катарина Гаррель станет сорбиром – через два года, с наступлением совершеннолетия, или раньше, если получит титул посредством брака. Впрочем, это меня не касается, – говорил монотонно маркиз Делькамбр. – Свой долг перед нею я выполнил.
– Долг? – воскликнула я. – А в чем именно этот самый долг был? Снимать все возможные проклятия? Изображать равнодушие, одновременно ища новых встреч? – тут до меня дошли и прочие слова молодого человека. – Минуточку! Какой еще «посредственный брак»?
Арман поднял на меня грустные, янтарного цвета глаза:
– Ты простолюдинка, милая, и тебе придется выйти замуж за дворянина или получить от маркиза де Буйе признание его отцовства.
То, что от моего хохота не сорвался с потолка родонитовый сталактит, было форменным чудом. Безупречные брови Шанвера приподнялись, я вытерла рукавом глаза – от смеха из них брызнули слезы:
– Не могу! Вот ведь умора. Ты решил, что я – бастард маркиза? Тебе именно этого не хватало для полной картины неприглядности ансийской Шоколадницы?
Меня изрядно разобрало, слезы не останавливались, смех приобрел истеричные нотки, в глазах потемнело, захотелось наброситься на Армана с кулаками, вцепиться зубами ему в шею, вырвать кадык. Драка! Бой! Смерть!
Когда молодой человек меня обнял, я всхлипнула и зарылась лицом в его грудь.
– Ну, ну, милая, – шептал Арман, его пальцы гладили мою шею под волосами, – это магия раскачивает твои эмоции, как на качелях, скоро ты ее обуздаешь…
Мое, похожее на бред, бормотание, звучало одновременно со словами утешения:
– Бастард, незаконнорожденная? Это немыслимо! Моего отца звали Морис Кантен Гаррель, он был… был ловчим его высочества Шарлемана… и… первого числа ута в восемьсот семьдесят четвертый год от вознесения святого Партолона, в мой день рождения, отца… казнили…
Отчего-то после признания мне стало немного легче. Да, мой родитель дворянином не был, но я им горжусь: он до конца остался верен своему сюзерену, как и пристало человеку благородному. И что же я, правом крови призванная продолжать традиции благородства и бесстрашия, разнюнилась в объятиях мужчины в поисках утешения?
Напрягшись, я попыталась отстраниться, но Шанвер не позволил.
