– Лежать! – доносится из дома голос Реймонда. – Тихо!
Внутри хлопает дверь. Долго лязгают замки и засовы – словно их штук двадцать, не меньше, – и наконец на пороге возникает Реймонд Эрл собственной персоной.
«Пыльный» – вот первое слово, которые с ним ассоциируется. Длинная седая борода толстым одеялом укрывает грудь. Голова обмотана сине-белым платком, а старые джинсы заляпаны то ли глиной, то ли обычной грязью. Из дома тянет табаком, псиной и затхлой пищей, а еще немножко гнилью.
Как бы здесь пригодились ароматические свечки… Я еле сдерживаюсь, чтобы не посоветовать Реймонду продукцию «Джо Малон».
– Мисс Одетт! – Он низко кланяется, едва ли не подметая бородою пол. – Такая честь!
Господи. Теперь мне совсем стыдно. Надо поскорее попасть в его студию и покончить с этим.
– Я давно подумывала с вами встрьетиться. А когда пр-риехала в Уилдерньесс, срьязу вспомнила месье Реймонда, который писал мне такие льюбезные письма.
– О, я счастлив с вами познакомиться! – Он хватает меня за руку и трясет. – Какая неожиданная встреча!
– Давайте пр-ройдем в студию и посмотрьим ваши р-работы, – предлагаю я.
– Конечно-конечно! – Реймонд вне себя от восторга. – Я просто… Да, идемте!
Он проводит нас через большой зал с камином и сводчатыми деревянными потолками – грандиозное место, не будь здесь такого беспорядка. Повсюду вперемешку валяются грязные сапоги, куртки, собачьи подстилки, какие-то ведра и старые кирпичи, даже свернутый в рулон ковер.
– Может, хотите пива? Или лучше минеральной воды со льдом?
Теперь мы идем по такой же грязной кухне, где пахнет чем-то мясным. Задняя стена увешана полками, на которых громоздятся аляповатые картины и кривые скульптуры. Экономка как раз стирает с них пыль, но не очень-то успешно.
– Осторожнее! Ничего не трогай! – рявкает на нее Реймонд и поворачивается ко мне. – Так что насчет выпить, мисс Одетт?
– Нет, мер-рси. Я хотела бы взглянуть на ваши рьяботы. Понять, что вам больше всего нрьявится в искусстве.
Я пытаюсь поторопить его, но Реймонд, видимо, никуда не спешит.
– У меня к вам столько вопросов! – бормочет он.
– О, взаимно, месье.
Что ж, я хотя бы сейчас не вру…
– Вы обратили внимание на моего Дарина? – указывает он куда-то на полки.
Какого еще Дарина? Это такой художник или еще кто?
– Абсолюмент, – оживленно киваю я. – Так мы идем?
– Что скажете о его работе с формой? – Реймонд не сводит с меня влюбленного взгляда.
Черт, именно таких вопросов я и боялась. Надо срочно придумать какой-нибудь убедительный ответ. Что там обычно говорят о форме? Жаль, в школе я прогуливала уроки по изобразительному искусству.
– О, форма мер-ртва, – говорю я в нос с самым сильным акцентом, на который только способна. – Се мор-рте.
Отлично. Если форма мертва, то и говорить о ней незачем!
– Идемте же в студию, – добавляю я в надежде вытащить Реймонда с кухни. Но он не двигается с места.
– Форма мертва? – глухо повторяет он.
– Ви, се фини, – киваю я.
– Но ведь…
– Фор-рма – все, фор-рмы больше нет, – развожу я руками как можно убедительнее.
– Но, мисс Одетт… К-как такое возможно? – заикается он. – Ваши работы… ваши статьи… книги. Вы готовы отказаться от труда всей своей жизни? Быть такого не может!
Он в ужасе – того гляди упадет. Похоже, зря я это сказала… Впрочем, деваться уже некуда.
– Ви, – помедлив, киваю я. – Се са.
– Но как?!
– Я художник, – говорю я, чтобы оттянуть время. – Не женщина, не человек – художник.
– Не понимаю, – потерянно бормочет Реймонд.
– Я должна искать истину. – Ко мне внезапно приходит вдохновение. – Я должна быть хрьяабр-рой. Художник всегда должен быть хрьябр-рым, понимаете? Я должна рьяазр-рушать стар-рые идеалы. Только тогда я смогу стать истинным художником.
Сьюз рядом тихонько фыркает.
– Но ведь…
– Я не хочу больше говорьить об этом, – обрываю я.
– Но…
– В студию, – машу я руками. – Алонзи!
Сердце тяжко бухает в груди, пока я иду за Реймондом по темному коридору. Я не могу и дальше вести разговоры об искусстве. Я просто хочу узнать, что с моим отцом.
– Так ты Полин Одетт или Йода? – шепчет Сьюз мне на ухо.
– Отстань, – чуть слышно огрызаюсь я в ответ.
– Давай ближе к делу.
– Знаю!
Наконец мы проходим в просторную комнату с белыми стенами и стеклянным потолком. Здесь очень светло и грязно. В центре стоит большой деревянный стол и два гончарных круга, все заляпанные глиной. Однако мне нужны не они. Я присматриваюсь к полкам у дальней стены. Те заставлены глиняными статуэтками, скульптурами и причудливыми вазами. Бинго! То, что надо!
Я переглядываюсь со Сьюз, и она кивает.
– Рьяасскажите, месье Реймонд, что в этой комнате вам дор-роже всего?
– Ну… дайте-ка подумать. Конечно, «Близнецы». – Он указывает на статуэтку, изображающую, судя по всему, мужчину с двумя головами. – Ее пару лет назад номинировали на премию Стивенского института. Об этом писали на их сайте, может быть, вы…
Он с надеждой косится на меня.
– Очень крьясиво, – демонстративно киваю я. – А что еще дор-рого вашему сер-рдцу?
– Ох, даже не знаю. – Он неловко смеется. – Это, наверное. – Он указывает на большущую бесформенную скульптуру, покрытую разноцветной глазурью.
