После обеда Бася подала чай с домашним субботним печеньем. Потом мы с Шошей пошли прогуляться: от дома № 7 по Крохмальной улице до дома № 25. Тут можно гулять даже ночью. Дальше ходить опасно – могут пристать пьяницы или хулиганы. Есть улицы, на которых еврейские магазины открыты в субботу, но не на Крохмальной. Лишь одна чайная держала дверь полуоткрытой, и то посетители пили здесь чай в кредит. Даже коммунистам не позволяли платить. Бася помнила, как в давнее время всякая шпана могла прицепиться к молодой парочке и потребовать несколько грошей за то, что они отвяжутся и не будут больше приставать. Но так было раньше, сказала она. Во время первой русской революции в 1905 году социалисты объявили войну ворам, карманникам, взломщикам, и все они попрятались по своим углам. Многие бордели ликвидировали. Исчезли проститутки. Бордели вернулись, карманные воришки тоже, но грабители исчезли навсегда.
Мы с Шошей не спеша шли вдоль улицы. Пересекли почти пустую площадь. У дома № 13, напротив дома № 10, Шоша остановилась.
– Тут мы раньше жили.
– Да. Ты говоришь это каждый раз, когда мы проходим мимо.
– Ты стоял на балкончике и ловил мух.
– Не напоминай мне об этом.
– Почему?
– Потому что мы делали с Божьими созданиями то же, что наци сделают с нами.
– Мухи кусаются.
– Мухам положено кусаться. Такими их создал Бог.
– А почему Бог создал их такими?
– Шошеле, на это нет ответа.
– Ареле, я хочу зайти в наш двор.
– Ты это уже делала тысячу раз.
– Ну позволь мне.
Мы пересекли улицу и заглянули в темную подворотню. Все осталось таким же, как двадцать лет назад, только многие из тех, что жили здесь, умерли.
Шоша спросила:
– Тут еще есть лошадь в конюшне? Каурая, со звездой на лбу. Лошади долго живут?
– Примерно лет двадцать.
– Так мало? Лошади такие сильные.
– Иногда они доживают до тридцати.
– Почему не до ста?
– Не знаю.
– Когда мы здесь жили, по ночам приходил домовой, заплетал лошадиный хвост в мелкие косички. И гриву тоже. Домовой взбирался на лошадь и скакал на ней от стены к стене всю ночь. Утром лошадь была вся в мыле. И пена стекала с лошадиной морды. Она была еле живая. Зачем домовые такое делают?
– Я не уверен, что это правда.
– Я видела эту лошадь утром. Она была вся в мыле. Ареле, мне хочется заглянуть в конюшню. Хочу посмотреть, там та же лошадь или другая.
– В конюшне темно.
– А я свет вижу.
– Ничего ты не видишь. Пошли.
Мы пошли дальше и дошли до дома № 6. Шоша опять остановилась. Это означало, что она хочет что-то сказать. Шоша не могла разговаривать на ходу.
– Что тебе, Шошеле?
– Ареле, я хочу, чтобы у нас с тобой был ребенок.
– Прямо сейчас?
– Я хочу быть матерью. Пойдем домой. Я хочу, чтобы ты сделал со мною – ты сам знаешь что.
– Шошеле, я уже говорил тебе, я не хочу иметь детей.
– А я хочу быть матерью.
Мы повернули назад, и Шоша опять заговорила:
– Ты уходишь в газету, и я остаюсь одна. Я сижу, и чудные мысли приходят мне в голову. Я вижу странных человечков.
– Что за человечки?
– Не знаю. Они кривляются и говорят такое, чего я не понимаю. Это не люди. Иногда они смеются. Потом начинают причитать, как на похоронах. Кто они?
– Не знаю. Это ты мне скажи.
– Их много. Некоторые из них солдаты. Они скачут на лошадях. Поют грустную песню. Тихую песню. Я пугаюсь.
– Шошеле, это твое воображение. Или ты дремлешь и видишь это во сне.
– Нет, Ареле. Я хочу ребенка, чтобы было кому читать по мне кадиш[99], когда я умру.
– Ты будешь жить.
– Нет. Они звали меня с собой.
Мы опять прошли мимо дома № 10, и опять Шоша сказала:
– Позволь мне заглянуть во двор.
– Опять?!
– Ну позволь мне!
У Геймла умер отец, оставив ему состояние в несколько миллионов злотых и доходные дома в Лодзи. Родственники и друзья советовали Геймлу переселиться в Лодзь, чтобы распоряжаться своими капиталами и присматривать за доходными домами. Но Геймл сказал мне:
– Цуцик, человек подобен дереву. Нельзя обрубить корни у дерева и пересадить его на другую почву. Здесь у меня вы, Морис, друзья из Поалей-Сион. На кладбище покоится прах моей дочки. А в Лодзи я каждый день стану встречаться с мачехой. А главное, там будет несчастлива Селия. С кем она там сможет общаться? Пусть только будет мир на белом свете, а уж мы как-нибудь проживем и здесь.
Файтельзон одно время собирался уехать в Америку, но потом отступился от этого плана. Друзья звали его и в Палестину, обещая, что он сможет получить хорошее место в университете Иерусалима. Но Файтельзон отказался.
– Туда теперь ринутся немецкие евреи, – сказал он. – В них больше прусского, чем в настоящих пруссаках. К ним пришлось бы приспосабливаться так же, как и к жизни среди эскимосов. Проживу как-нибудь без университетов.
