Не прошло и года, как Бетти уехала в Америку, но я едва узнал ее, когда в тот же день мы с ней увиделись в «Бристоле». Жидкими стали волосы. Они не лежали уже, как прежде, на голове рыжей шапкой, а торчали какой-то безобразной смесью желтого с рыжим. Под слоем румян и пудры лицо выглядело более плоским и широким. Появились морщины, волоски на верхней губе и на подбородке. Где ее носило все это время? Горевала ли она о смерти Сэма? Что-то случилось с ее зубами, и на шее я заметил пятно, которого не было прежде. На ней были домашние туфли без задников и кимоно.
Бетти смерила меня взглядом с головы до ног и сказала:
– Уже совершенно облысел? И кто так одевается? Мне казалось, ты выше ростом. Ну можно ли так опускаться? Ладно, не принимай близко к сердцу. Просто я слишком впечатлительна. Мне не хватает здравого смысла, чтобы разобраться, как говорят, в объективной реальности. Варшаву не узнать. Даже «Бристоль», пожалуй, уже не тот. Когда мы уезжали из Польши, я набрала с собой кучу фотографий – твоих и прочих, но все они где-то затерялись среди бумаг. Садись, мы должны поговорить. Что ты будешь? Чай? Кофе?.. Ничего? Что значит ничего? Я закажу кофе.
Бетти сделала заказ по микрофону. Говорила она на смеси польского с английским.
Усевшись поудобнее на стуле, Бетти продолжила:
– Ты, вероятно, не можешь понять, зачем я приехала, особенно в такое время. Я и сама удивляюсь. Точнее сказать, я уже перестала удивляться не только тому, что делают другие, но и тому, что делаю я сама. Ты, конечно, знаешь, что Сэм умер. Мы вернулись в Америку, и я была уверена, что с ним все в порядке. Он занялся делами так же энергично, как и прежде. Внезапно он упал и умер. Только что был жив, а в следующую секунду – уже мертв. Для меня это большое горе, но я завидую ему. Для таких, как я, смерть – долгое дело. Мы начинаем умирать с того момента, как начинаем взрослеть.
Голос у Бетти тоже изменился – стал более хриплым, немного дрожал. Кельнер позвонил и внес завтрак на серебряном подносе: кофе, сливки, горячее молоко. Бетти дала ему доллар. Мы пили кофе, и Бетти говорила:
– На корабле каждый спрашивает: «Зачем вы едете в Польшу?» Они все собираются в Париж. Я говорю правду: что у меня старая тетка в Слониме – том городе, чье имя я ношу, – и я хочу повидать ее перед смертью. Считают, что не сегодня-завтра Гитлер начнет войну, но я не уверена. Что хорошего для него в войне? Он же хочет, чтобы ему все приносили на серебряном блюдечке. Американцы и весь демократический мир потеряли главное свое достояние – характер. Эта их терпимость хуже, чем сифилис, убийство, хуже, чем безумие. Не смотри на меня так. Я все та же. И в то же время, пока мы были врозь, я прожила целую вечность. Я страдала настоящими нервными припадками. Раньше я знала это слово, но не понимала, что оно означает. У меня это выражалось в общей апатии. Однажды вечером я легла в постель здоровой, а когда утром проснулась, не хотела ни есть, ни пить, не испытывала ни малейшей потребности вставать. Я не хотела даже дойти до ванной. Так я лежала целыми днями, с пустой головой и помутненным сознанием. После смерти Сэма я стала курить по-настоящему. И много пить. Хотя раньше не питала любви к алкоголю. Эта Ксантиппа и его алчные дети потащили меня в суд из-за завещания, а их адвокат, дьявол его возьми, собирался что-то предпринять против меня. А лицо у него – только посмотришь, от одного взгляда заболеешь. Когда театралы узнали, что Сэм оставил мне состояние, то стали обращаться со мной ну прямо как с хрустальной вазой. Даже предложили мне вступить в Ассоциацию еврейских актеров. Мне предлагали ведущие роли и всякое такое. Но мои амбиции насчет сцены уже позади. Сэм – пусть будет земля ему пухом – никогда ничего не читал, и мы часто ссорились из-за этого, потому что я ненасытный читатель с самого детства. Только теперь я начинаю понимать его. Почему ты не отвечал на письма?
– Какие письма? Я получил от тебя только одно письмо, и то без обратного адреса.
– Как же так? Я написала несколько писем. Даже телеграфировала.
– Клянусь всем святым, я получил только одно письмо.
– Всем святым? Я сначала написала на Лешно, а когда ты не ответил, стала писать на адрес Писательского клуба.
– В клубе я не был давно.
– Но ведь это был твой второй дом.
– Я решил больше туда не ходить.
– Разве ты способен на решения? Может, мои письма еще лежат там?
– А о чем была телеграмма?
– Ничего существенного. Да, жизнь полна сюрпризов. Но если закрыть глаза и не желать ничего видеть, ничего и не будет происходить. А что у тебя? Ты еще не порвал с этой дурочкой, своей Шошей?
– Порвал? Почему ты так думаешь?
– А зачем ты сохранил комнату на Лешно? Я позвонила, не надеясь найти здесь тебя – думала просто, что ты переменил адрес и я здесь его узнаю.
– Здесь я работаю. Это мой кабинет.
– А с ней ты живешь в другой квартире?
– Мы живем с ее матерью.
В глазах Бетти промелькнула насмешка.
– На той жуткой улице? В окружении воровских притонов и публичных домов?
– Да, там.
– Как вы с ней проводите время, можно мне спросить?
– Обыкновенно.
