– Для меня вы навсегда останетесь Цуцик. Будь Селия жива, она сказала бы то же самое. Вам сколько?
– Сорок три.
– Не такой уж и старый. А мне уже под шестьдесят. Чувствую себя древним, как Мафусаил. Через такое пришлось пройти. Как будто прожил несколько жизней, а не одну.
– Где вы были, Геймл?
– Где был? Спросите лучше, где я не был. Вильно, Ковно, Киев, Москва, Казахстан, калмыки, хунхузы, или как их там. Тысячу раз я стоял лицом к лицу с Ангелом Смерти, но если тебе суждено остаться в живых, происходят чудеса. Пока теплится хоть искорка жизни, ползаешь, как червяк, стараясь не попасть под ноги тем, кто их давит. И вот я добрался до еврейской страны. Здесь мы опять страдали и мучились. Война, голод, постоянная опасность. Пули жужжали рядом со мной. Бомбы рвались в двух шагах. Но здесь никого не получится отвести, как овечку, к резнику. Наши мальчики из Варшавы, из Лодзи, Минска, из Равы-Русской вдруг стали героями, как во времена Масады[108]. Пиф-паф! Величайшие оптимисты не поверили бы, что такое возможно. Вы, конечно, знаете, что случилось с Селией?
– Нет, не знаю.
– Как же так? Пойдемте сядем на террасе.
Мы вышли на террасу и выбрали столик в тени. Подошел официант, я заказал еще кофе и бисквиты. Мы долго любовались морем. Оно постоянно меняло цвет – от голубого до зеленого. На горизонте виднелось парусное судно. Берег кишел людьми. Одни потягивались, разминались, другие играли в мяч, загорали, лежали в тени под зонтиками. Кто плескался у самого берега, кто заплывал далеко. Какой-то мужчина уговаривал собаку войти в воду, но она не желала купаться.
Геймл снова заговорил:
– Да, еврейская страна, еврейское море. Кто мог это вообразить лет десять назад? Такая мысль в голову не пришла бы. Все наши мечты были о корке хлеба, тарелке овсянки, о чистой рубашке. Я часто повторяю себе фразу, которую однажды сказал Файтельзон: «Человеку недостает воображения, будь он пессимист или оптимист». Кто мог предполагать, что гои проголосуют за еврейскую нацию? Но родовые муки еще продолжаются. Арабы не хотят жить в мире. Здесь тяжело. Тысячи эмигрантов живут в жестяных лачугах. Я и сам в такой жил. Солнце печет весь день, а по ночам дрожишь от холода. Женщины готовы выцарапать глаза друг другу. Из Африки пришли эмигранты, которые не знают, что такое носовой платок, как будто явились прямиком из времен Авраама. Кто знает, может, они потомки Кетуры?[109] Я слыхал, вы стали знаменитостью в Америке?
– Вовсе нет.
– Да, да. Вас знают. Ваши книги читали даже в немецких лагерях. Об этом писали газеты. Как увижу вашу фамилию, сразу кричу: «Цуцик!» Люди думали, я сумасшедший. Сегодня, увидев в «Хайом»[110] заметку, что вы здесь, я стал прыгать от радости. Жена спрашивает: «Что случилось? Ты спятил?» Я ведь снова женился.
– Здесь?
– Нет, в Ландсберге. Она потеряла мужа, а детей у нее забрали прямо в газовую камеру. А я скитался один. И не было никого, кто хотя бы дал мне стакан чаю. Вспоминал ваши слова: «Мир – это резницкая и публичный дом». Прежде мне казалось это преувеличением. Вас считают мистиком, а на самом деле вы – сверхреалист. Нас все принуждали делать, даже надеяться. Вождь всех времен и народов, великий Сталин сказал: «Вы должны надеяться». А раз он так сказал, мы и надеялись. А на что было надеяться мне? Оставалась только надежда умереть. Где тут сахар?
– Справа.
– Этот кофе как помои. Сколько я вас не видал? Тринадцать лет? Да, в сентябре будет ровно тринадцать. Шоши больше нет, верно?
– Шоша умерла на следующий день, как мы с ней ушли из Варшавы.
– Умерла? По дороге?
– Да. Как праматерь Рахиль[111].
– Ничего мы про вас не знали. Ничего. От других приходили весточки. В Белостоке и Вильно некоторые евреи сделались письмоносцами, посыльными. Они переправляли через границу письма от мужа к жене, от жены к мужу. Но вы как в воду канули. Что с вами случилось? В первый раз я услышал, что вы живы, в тысяча девятьсот сорок шестом году. Я приехал в Мюнхен с группой беженцев, и кто-то дал мне местную газету. Открыл – и сразу увидел вашу фамилию. Там было написано, что вы в Нью-Йорке. Как вам удалось попасть в Нью-Йорк?
– Через Шанхай.
– И кто прислал аффидевит?
– Помните Бетти?
– Что за вопрос? Я помню всех.
– Бетти вышла замуж за американца, военного, и он прислал мне аффидевит.
– У вас был ее адрес?
– Случайно узнал.
– Я не религиозен. Не молюсь, не соблюдаю субботу, не верю в Бога, но должен признать, что чья-то рука ведет нас – этого никто не сможет отрицать. Жестокая рука, кровавая, а подчас и милосердная. А где Бетти живет? В Нью-Йорке?
– Бетти покончила с собой год назад.
– Почему?
– Неизвестно.
– А что случилось с Шошей? Если вам тяжело говорить, не рассказывайте.
– Да нет, я расскажу. Она умерла, в точности как мне однажды приснилось. Мы шли по дороге на Белосток. Близился вечер. Люди торопились, и Шоша не поспевала за ними. Она начала останавливаться каждые несколько минут. Вдруг села прямо на землю. А через минуту уже умерла. Я рассказывал этот сон Селии. А может, вам.
