– Она потом поест. Идем, Текла.
Мы прошли как сквозь строй под пристальными взглядами жильцов. Всем своим видом они, казалось, спрашивали: «Куда это он отправился в такую рань с этой деревенской? И что у нее в корзинке?» А я мысленно отвечал им: «Вы умеете разгадывать газетные кроссворды, но никогда не постичь вам тайн жизни. Семь дней и семь ночей можете потирать свои лбы, как хелмские мудрецы[107], но ответа вам не найти».
Перед воротами я постоял немного. Что же теперь делать? Попытаться найти для нее комнату? Или пойти в кофейню и просмотреть объявления о найме в сегодняшних газетах? Все-таки надо было оставить ее с Шошей. Но я никогда не говорил ни Шоше, ни Басе про комнату на Лешно. Они думают, что я ночую в редакции. Бася сразу придумает тысячу вопросов. И вдруг я понял, что надо сделать. Решение такое простое! И как только сразу оно не пришло в голову? Мы с Теклой дошли до гастронома в доме № 12. Я попросил ее подождать у дверей, а сам вошел внутрь и позвонил Селии. Несколько дней назад она как раз жаловалась, что после ухода Марианны не справляется с хозяйством, а хорошую прислугу найти так трудно. В трубке раздался протяжный голос Селии:
– Кто бы это мог быть, я никого не жду.
– Селия, это Цуцик.
– Цуцик? Что стряслось? Уже пришел Мессия?
– Нет, Мессия еще не пришел. Зато я нашел для вас хорошую служанку.
– Для меня? Служанку?
– Да, Селия. И квартиранта.
– Накажи меня Бог, если я что-нибудь понимаю. Какого квартиранта?
– Квартирант – это я.
– Вы смеетесь надо мной?
И я рассказал Селии, что произошло.
– Я больше не смогу оставаться в своей комнате на Лешно. Этот буян угрожает и Текле, и мне, – закончил я.
Селия не перебивала меня, пока я излагал события. Было даже слышно ее дыхание на том конце провода. Время от времени я посматривал через стеклянную дверь, там ли Текла. Текла ждала покорно и терпеливо. Даже не поставила на землю свою тяжелую корзинку. Наоборот, держала ее двумя руками, прижав к животу. Там, на Лешно, она выглядела по-городскому. А за последнюю ночь, кажется, снова превратилась в девушку из деревни.
– И Шошу тоже возьмете с собой?
– Если она сможет расстаться с матерью.
Селия, видимо, обдумывала мои слова. Потом сказала:
– Приводите ее с собой, когда захотите. Где вы, там и она должна быть.
– Селия, вы спасаете мне жизнь! – воскликнул я.
Снова Селия помолчала. Потом добавила:
– Цуцик, берите такси и приезжайте сейчас же. Если я проживу еще немного, может, и со мной случится что-нибудь хорошее. Только не было бы слишком поздно.
Прошло тринадцать лет. Я работал в одной из нью-йоркских газет. Мне удалось скопить две тысячи долларов. Потом я получил аванс пятьсот долларов за перевод на английский одного романа и с этими деньгами предпринял поездку в Лондон, Париж и Израиль. Лондон еще лежал в руинах после немецких бомбежек. В Париже процветал черный рынок. Из Марселя я сел на пароход, идущий в Хайфу с заходом в Геную. Молодежь пела ночи напролет – старые, знакомые песни и новые – они появились уже во время войны с арабами между 1948 и 1951 годами. Через шесть дней пароход прибыл в Хайфу. Поразительно было видеть еврейские буквы на вывесках магазинов, в названиях улиц, носящих имена писателей, раввинов, героев, общественных деятелей. Удивительно слышать на улицах древнееврейскую речь с сефардическим акцентом, встречать еврейских парней и девушек в военной форме. В Тель-Авиве я остановился в отеле на улице Аяркон. Тель-Авив – новый город, но дома уже выглядели старыми и обшарпанными. Телефон, как правило, не работал. В ванной редко шла горячая вода. По ночам отключали электричество. Кормили плохо.
В газете появилась заметка о моем приезде, и потянулись с визитами писатели и журналисты, старые друзья и дальние родственники. У многих на руке была татуировка – номер из Освенцима. Другие потеряли сыновей в боях за Иерусалим или Цфат. В ходу были жуткие истории о нацистских зверствах, об ужасах НКВД. Я уже наслышался об этом в Нью-Йорке, Лондоне, Париже, да и на борту корабля.
Однажды утром, когда я завтракал в ресторане отеля, передо мной возник худенький человечек, с белой как снег бородой. На нем была рубашка с распахнутым воротом, сандалии на босу ногу. Его лицо было мне знакомо, но я никак не мог его вспомнить. Как у такого маленького человечка может быть такая борода? Он подошел ко мне быстрыми шагами. Молодые, черные, как маслины, глаза смотрели мне в лицо. Человечек вытянул палец вперед и сказал на певучем варшавском диалекте: «Вот он где! Шолом, Цуцик!» Это был Геймл Ченчинер. Я поднялся. Мы обнялись и расцеловались. Я предложил ему позавтракать со мной, но он отказался, и я заказал ему кофе. Я слышал, что он и Селия погибли в Варшавском гетто, но невероятные встречи с теми, кто давно умер, перестали удивлять меня. Файтельзона не было в живых, это я знал. В газетах было сообщение о его смерти несколько лет назад.
Мы сидели и пили кофе.
– Простите, что называю вас Цуциком, – сказал Геймл. – Это потому, что я вас люблю.
– Ничего. Только теперь я уже просто старый пес.
