Будь на моем месте кто-то другой, так и взорвали бы уже, глядишь. И что теперь обо мне будут думать? Да не, ничего они не будут думать. С восходом нас выкурят отсюда. И никто не узнает о подробностях этого дела. Потом принц погонит горцев на штурм…
— Слушай, Мэри, ты лучше пойди, помоги другим перевязать раны. Там, у лестницы, можно зажечь свет, его не увидят. Я побуду один.
— Дурачок, я ж вижу все. Я тебя не оставлю. Они и без меня справятся.
У меня не осталось сил возражать. Я лишь тискал свою руку через рукав, прижимал, надавливал, пытаясь сделать так, чтоб не было больно. Про штыковую рану в бедре я почти забыл, хоть она и саднила.
Уже сутки мы не ели ничего, но куда как явственней ощущалась нехватка воды. Бочку с дождевой водой давно вычерпали узники. Многие из которых уже мертвы.
В живых лишь мы — пятеро диверсантов, датчанин Фредерик, Александр Гордон и двое освобожденных. Сумасшедший испанец погиб, атаковав английских солдат с тесаком в руке.
Мэри, будто прочитав мои мысли, протянула мне руку с чем-то массивным. Фляга с водой! Я приник к горлышку, но после третьего глотка сумел обуздать себя.
— Не надо. Вода пригодиться раненым.
— Ты ведь тоже ранен…
— Да нет, я имею в виду — промывать раны. Их ведь будет больше.
— Если их будет больше, то мы уже не отобьемся.
"Не если, а когда", хотел ответить я. Нет, не стоит. Черный юмор тут ни к чему. Я поерзал, чтобы усестсья поудобнее, и тут же едва не взвыл от боли. Хотя, наверно, взвыл, скрывать не стану. Мэри подсела рядом, взяла мою руку под локоть и, не обращая внимания на мои оханья и шипения, устроила предплечье у себя на коленях. Блин, так действительно стало легче.
— Спасибо, — скребущимся-скрежещущим голосом просипел я.
— Не думай об этом. С восходом мы все умрем. Это самое меньшее, что я могу сделать.
— В том, что мы умрем, виноват я один.
— Ты что, совсем дурак? — Могу поклясться, она прожгла меня взглядом, хоть я и не видел этого в темноте. Однако руку мою не тронула.
— Не знаю, дурак или не совсем. Но это была моя задумка…
— Нашел, чем удивить. Все знают, что это была твоя задумка. Но все лучше, чем если бы принц погнал нас на штурм.
— Так ведь теперь он погонит людей, так или иначе… — я уронил голову на грудь. Я погубил людей, которые были со мной, а моя неудача погубит еще многих.
— Возможно. Но ты сделал все, что мог и никто не упрекнет тебя. — Ее ладонь легла мне на лоб. Боже, она была холодна! Не представляю, как можно было иметь такие сухие прохладные ладони после боя. У меня все тело полыхало и потело. Я прикрыл глаза.
Пожалуй, мы просидели так несколько часов: Мэри опустила голову мне на плечо, а я щекой оперся на ее темя. Так сидят многие, с позволения сказать, влюбленные в автобусах и метро. Здесь не то. Просто два усталых бойца, израненных и павших духом, отдыхали, облокотившись друг на друга. Не более того. Ну если не считать, что мое предплечье покоилось на ее коленях.
Мы почти задремали; но майская ночь коротка. В окна, из которых стрелял Дугалл, ворвался свет.
Я подтянул к себе руки — левое плечо тут же отозвалось дикой болью, отчего я окончательно проснулся.
Осмотрелся. Кажется, Конелл, Фредерик и Дугалл дежурили у восточных и северных окон. Если они дежурили, в смысле, бодрствовали, вообще — протянуть сутки без сна все-таки не так уж и просто, как бы там не извращался Алистер МакЛин со своими наваронцами, которые никогда не спят, пьют спиртное каждые два часа и убивают без остановки.
Блин! Да это же стопроцентный шотландец — Алистер МакЛин, как же я раньше не догадывался. Мой, считай, тезка. Вот стыда-то гора…
Мэри до сих пор дремала. Я легонько погладил ее по волосам, и она, ахнув, чуть не подскочила. Да, женщины всегда есть женщины, сколько бы ни храбрились.
Я тихонько извинился, но она уже, видно, забыла об этом и прижалась ко мне снова, прямо к пробитому плечу. Я вскрикнул. И она проснулась, теперь уже тоже окончательно.
— Слушай, эй! — потормошил я ее.
— Что?
— Как оно, в целом?
— Ну а как оно может быть перед смертью?
Тьфу, я и забыл совсем. Ей-богу, забыл. Ну такой я сентиментальный дурень, в присутствии девушки могу забыть вообще обо всем. Почти.
— Лично я умирать так просто не собираюсь.
— Верно. Побольше бы саксов с собой захватить.
Немного помолчали.
— Слушай, я знаю одну песню. Она про Шотландию, но на английском. Не уверен, что ты ее слышала…
— Не, ну ты нашел время, о песнях думать!
— Погоди. — Я взял ее за ладонь здоровой рукой. — У нас песня всегда являлась лучшим средством, как бы худо человеку ни было.
Тихонько я напел знакомые любому кельтоману строки:
By yon bonnie banks and by yon bonnie braes
Where the sun shines bright on Loch Lomond
Певец из меня, конечно, отвратительный, и это мягко сказано. Чем тише, тем лучше.
Where me and my true love will never meet again
On the bonnie, bonnie banks o' Loch Lomond.
Именно поэтому, ну и еще, чтобы не привлекать внимания остальных, кто, возможно еще спал, я продолжил тихо-тихо:
'Twas there that we parted in yon shady glen
On the steep, steep sides o' Ben Lomond
Where in the purple hue, the hieland hills we view
