За едой Лёнька засыпает. Спит долго, крепко, без мучительных сновидений. И просыпается абсолютно здоровым человеком. Его подмывает вскочить на любимую медвежью шкуру, но делать этого нельзя. В ногах, прислонившись к спинке кровати, спит папка. Чтобы не разбудить его ненароком, сын старается не шевелиться… Но отец просыпается. Какое-то мгновенье он смотрит на сына непонимающим взглядом. Но вот этот взгляд вспыхивает жгучей радостью, которую сменяет неуверенность, боль и даже страх. Взрослый человек прячет взгляд, он боится вопросов ребёнка.
Лёнька видит папку сгорбившимся, старающимся занять как можно меньше места. И ему начинает казаться, что это он – взрослый. А папка – маленький, жалкий, виноватый. Мальчишке становится жутко, и он с криком кидается на грудь отцу:
– Не будь таким! Не будь таким, слышишь?!
Лёнька попадает в крепкие отцовские руки и слышит, наконец, такой привычный и родной, мужественный голос:
– Не буду таким, сынок, никогда больше таким не буду!
И всё становится на свои места. Он снова и навсегда сын этого самого дорогого для него человека.
Они долго сидят обнявшись. Потом папка берёт со стола связку писем и протягивает Лёньке.
– От кого это? – неуверенно спрашивает Лёнька.
– Это, сынок, мои письма маме. Они лежали под твоей подушкой. Нам хотелось, чтобы ты прочёл их самостоятельно. Но мы слишком затянули с этим решением. Ты же в тот день на рыбалку уехал. Потом – нелепый разговор с Космачом. Поверь, даже он толком ничего не знал о моей беде. А твоя болезнь – это результат моей трусости, слабохарактерности и, чего греха таить, негодяйства по отношению к вам с мамой.
Лёнька видит, как нелегко даются отцу эти слова. Он нехотя берёт конверты в руки и кладёт их на одеяло.
– Нет, папа. Если бы раньше… теперь лучше ты расскажи мне всё своими словами.
– Может, ты и прав.
Отец медленно встаёт, отходит к окну, долго смотрит на заснеженное пространство между домами и негромко начинает:
– Неожиданно для всех, а больше всего для себя самого, на последней медкомиссии выяснилось, что летать я больше не смогу. Сердце дало сбой. И, как сказали врачи, очень серьёзный сбой. Даже в госпиталь хотели законопатить. Я до сего дня знать не знал, с какой стороны груди оно у меня находится. Все разговоры с комиссией, обещание заняться здоровьем ни к чему не привели. Приговор – наземная служба. И я ушёл в штопор. Ничего не сказав ни маме, ни Космачу, ни тебе, взял отпуск и поехал за своей правдой в Москву.
Погоди… маме же я успел невнятно сказать, что меня, якобы, посылают в командировку, что я ей оттуда напишу. Она по моему отчаянному виду догадалась, что не всё ладно. Но, как жена военного, вопросов не задавала. А жаль. Правда, в ту минуту больше всего на свете я боялся этих самых вопросов. Не мог я толком понять, как это в одночасье можно стать никем и ничем. Увы, сынок, но в эти страшные для меня минуты я думал только о себе, о своих проблемах. И поступил, как последний эгоист. Ты вот предателем меня назвал. Так я и поступил, как самый последний предатель… не криви личико, сынок. Я вижу твоё отражение в стекле. Это горькая истина. Поначалу кинулся я в Москву «за своей правдой». А чего было там искать? Мне ж её тут чётко предъявили. Они же не виноваты, что капитан Строков с катушек слетел. А потом…
– Папа, я понял. Я всё понял…
– Нет, сынок, я должен всё сказать. Озлобился я тогда на весь мир. И тогда же впервые в жизни заглянул в рюмку. А в этом состоянии умудрился ещё и физиономию кое-кому набить.
– Ты!?
– Как-то вечером я сидел на скамеечке в парке и думал, как жить мне дальше. А тут двое паршивых шпанят стали грубо приставать к девушке. Девчонке совсем, можно сказать. Рядом находились мужики, которые по своим параметрам были обязаны ей помочь, но кишка у них оказалась тонка. Я кинулся ей на помощь практически сразу. Мерзавцев уложил на асфальт, а девчонка исчезла. Появилась милиция! Они лежат, я стою. Меня и забрали. Свидетели предпочли раствориться. А те оклемались и заявили, что я их избил ни за что ни про что.
Лёнька вопросов не задаёт, ждёт. Отец поворачивается, подсаживается к нему на кровать и без остановки заканчивает свой рассказ.
– Но порядочные люди не перевелись, к счастью. На следующий день в милицию пришёл человек, который знал эту девушку и, услыхав от неё эту историю, уговорил пойти в милицию, выручать своего спасителя. Потом она плакала и просила у меня прощение за то, что с перепугу удрала. Меня освободили под подписку о невыезде. Я вызвал маму на переговоры. Она ничего не поняла. Вернее, поняла, но немного иначе. Решила, что у меня с той девушкой роман. Смех и грех! Побежала за советом к Ане с Космачом. Я ей одно письмо написал, потом другое. Попросил пока никому ничего не говорить. Стыдно же! Офицер, заслуженный лётчик. А в такой переплёт попал. Слово она сдержала. А время-то идёт. Я хоть и на свободе, но под подпиской. Ломали голову, как тебе всё это объяснить. Решили, когда вернусь, во всём открыться. Потом был суд. Меня оправдали. Я в аэропорт. Камчатка закрыта…
