Ближе к вечеру монахи как-то незаметно оказались в Олеговом углу — заняв место Ивана и Силантия. Вели себя спокойно — да и вообще, в этом порубе особо буйных не было — что-то вполголоса обсуждали, смеялись… Олег прислушался…
— Есть такая страна — Индея, — тихо рассказывал один из монахов, по виду — ровесник Олега. — Живут там мудрецы-рахманы. Нет у них ни земледелия, ни железа, ни храмов, ни риз, ни огня, ни злата, ни серебра, ни вина, ни мясоедения, ни царя, ни купли, ни продажи, ни зависти, ни вельмож, ни татьбы…
Ни вельмож, ни зависти, ни татьбы… Утопия какая-то! Олег Иваныч вздохнул. Эх, рассказать бы им о будущем. Об их будущем, а его, Олега, настоящем. Ничегошеньки-то в мире не меняется: вельможи, зависть, татьба как были, так и есть и, наверное, всегда будут.
— …ни разбоя, ни игр нет в той Индее, инда нет ни свары, ни боя…
Олег улыбнулся, улегся поудобнее на соломе. Интересно было послушать монаха. Или священника — в этом Олег Иваныч пока не очень разбирался, по рясе определить трудно.
Но то, что священник стригольник, — было абсолютно точно. Особенно когда монахи завели речь о церковных иерархах-мздоимцах, о злате-серебре, об отказе от «богачества»…
Закончив разговоры, главный стригольник — тот, что рассказывал, остальные называли его отцом Алексеем — достал откуда-то небольшой мешочек из темной плотной ткани, развязал… Достал большой пирог, разломил, разделил между всеми своими по-братски.
Олег Иваныч сглотнул слюну. С утра не кормили и, видно, вечером тоже не собирались. Не помешало бы, черт возьми, перекусить хоть немного, а то ведь так и загнуться недолго.
— Садись с нами, мил человек, — отец Алексей вдруг обернулся к Олегу и протянул большой кусок пирога. С рыбой. А запах — ууу, что за запах…
— Спасибо, отче, — отбросив ложную скромность, поблагодарил Олег и с удовольствием впился в пирог зубами. Не заметил, как и проглотил. Примостился ближе, спросил разрешения рассказки послушать.
— Слушай, мил человек! — рассмеялся отец Алексей. — Мы свои мысли в секретах не держим и зла никому не желаем. А что здесь сейчас — так то по наветам мздоимцев-игуменов. Думаю, скоро выпустят, нет за нами никаких вин!
Глаза у отца Алексея были ярко-голубыми, добрыми, веки чуть в морщинках, лицо исхудавшее, но не строгое, а приветливое, даже радостное — это в узилище-то! — а уж когда священник принялся рассказывать анекдоты — так заразительно захохотал, что полпоруба не выдержало, присоединилось. Вот они какие, еретики-стригольники. Ничего в них, оказывается, нет мрачновато-сектантского, наоборот скорее. А этот отец Алексей — видно, весьма приличный человек, по крайней мере производит такое впечатление.
Даже несмотря на явно неприличные песни, кои стригольники начали исполнять сначала вполголоса, а уж потом — и громче. Остальные обитатели камеры поначалу крестились, а потом, поди ж ты, тоже начали подпевать. Да и Олег Иваныч…
А злая жена мужа по хребту палкой биеть!
Палкой!
Биеть!
Уж эту-то песню про добрых и злых жен он знал. От Гришани. Теперь подпевал азартно — хоть ни слуха, ни голоса — а чего, спрашивается, сидеть-мурыжиться, коль пошла такая веселуха?
Все подпевали. И шильники, и стригольники, и мздоимцы-дьяки, и житьи люди. Никто и не заметил, как тихонько приоткрылась дверь и бугай-охранник уселся прямо на порог, подставив под подбородок руку. Слушал.
Слушал-слушал, да и загоготал, да так громко, что и сам устыдился. Оборвалась песня, закончился смех, и только раскаты его могучего хохота сотрясали отсыревшие стены подвала…
— Ой! — заметив заинтересованные взгляды арестованных, охранник смущенно закрыл рот рукой и вскочил на ноги.
— Водицы испить принеси, человече! — попросил кто-то.
Ничего не говоря, тюремщик захлопнул дверь. Немного погодя отпер снова — поставил посреди камеры деревянное ведро с чистой ключевой водой. Студеной — аж зубы сводило.
— Спаси тя Господи, мил человек! — перекрестился отец Алексей…
Понемногу все успокоились, испив воды, начали укладываться спать. Все затихло. Только слышны были иногда чьи-то стоны, да храп раздавался из разных углов поруба.
Тихо вошел тюремщик, забрал пустое ведро. Усмехнулся:
— Палкой — биеть, хо-хо… это ж надо. Спою-ко завтра куму. Палкой биеть… хо-хо-хо…
Захлопнулась дверь. Затихло все — что внутри, что снаружи. Через узкое, под самым потолком, оконце слышно только было, как перекрикиваются на башнях стражники.
— Славен Неревский конец!
— Плотницкий конец сла-а-авен!
— Людин сла-авен!
— Славенский…
Прошло трое суток, а может, и более. Выпустили стригольников, исчезли многие житьи люди, стало больше «черных» мужиков худородных, катал ярмарочных да прочей мелкошпынистой шушеры. Злее стали разговоры, никто уж не пел песен, не рассказывал историй — все больше дрались, били друг друга смертным боем, пока не вмешивались бугаи тюремщики.
Совсем загрустил Олег Иваныч — ни еды ему не присылали, ни на допросы не вели — забыли, что ли?
А так и вышло — забыли!
