И вот она: худые ножки в коротких джинсовых шортах, грязная голова и моя черная кожаная куртка, которая сильно контрастирует с ее летней одеждой. Но сейчас время не для красоты, главное добраться домой.
– Ты хочешь сесть возле окна или у прохода?
– Можно, я возле окна?
– Конечно.
– После того, как все бумаги оформили, меня повезли куда– то. Мне говорили название этого учреждения, но я давно перестала слушать.
На меня не надевали наручников, и поэтому я не чувствовала себя преступницей. А вот когда нас привезли в специальное учреждение для иммигрантов, а правильнее сказать, для нелегалов, тогда я поняла, насколько все серьезно.
Настоящая тюрьма без возможности покинуть ее. Женщины всех рас и возрастов в одинаковой форме, и огромный общий барак для сна. Представляешь, мы все спали в одной комнате. Хотя сном это назвать сложно, ведь вокруг тебя незнакомые женщины, парочка которых пугала меня до жути.
– Даже не могу себе представить.
– Позже нам объяснили, что здесь мы будем находиться, пока нам не назначат дату судебного заседания. Не буду описывать тебе условия, в которых нас содержали, все стычки, в которые я была вовлечена. Просто скажу, что это было ужасно, и я поскорее хочу все забыть. Продержали меня там чуть больше недели. На седьмой день мне наконец– то назначили дату рассмотрения. Еще через день меня отвезли в суд, где заседание было по большому счету формальностью. Ну что я могла сказать такого, что спасло бы меня? Или как мог защитить меня бесплатный адвокат, которому не за что было уцепиться?
Приговор не стал ни для кого сюрпризом. Депортация и возмещение всех расходов: судебные траты, мой перелет в Украину и билет маршала.
Да, я летела не одна. Весь полет была прикована одним наручником к маршалу. Чувство было унизительным. Офицер был приятным молодым человеком, но, как и все американцы, четко следующим законам. Казалось бы, что может случиться, если он снимет наручники во время полета? Но как я его не просила и не жаловалась, что мне неудобно, наручники он снял только в Украине.
Отдельная история про Габри. Когда мне впервые разрешили позвонить из офиса иммигрантской службы, кроме него, звонить было некому. Я набрала его номер, рассказала, где я и куда меня собираются везти. Он промямлил что– то невнятное, пообещал помочь и узнать у адвоката, что можно сделать.
Второй раз я позвонила ему уже из изолятора. Он сказал, что узнал, но, к сожалению, ничего сделать для меня уже нельзя. Тогда я предложила ему приехать ко мне на заседание суда и сказать, что мы собираемся пожениться. Может, тогда у меня появятся хоть какие– то варианты. Ему эта идея понравилась, пообещал приехать и заодно привезти мои вещи.
Как ты уже поняла, он не приехал. Позже я ему звонила уже даже не для того, чтобы высказать, что я о нем думаю, а для того, чтобы получить свои вещи. Чтобы он привез мне их хотя бы в аэропорт, но он больше не брал трубку.
Из аэропорта Нью– Йорка я ему написала. Пользоваться телефоном – это единственное, что мне разрешил маршал, нарушив протокол. Сообщения мои Габри тоже не читает. Самое интересное, что он моментально стал мне безразличен. Когда я поняла, что он бросил меня в такой беде, то все чувства к нему просто испарились, как пачка чипсов еще до начала фильма в кинотеатре.
Сейчас остались только злость и сожаление. Но не только на Габри, а и на себя тоже. Ведь по большому счету я осталась ради него, и чем я только думала? Принести такую жертву ради отношений с человеком, которого я, оказывается, даже не знала и для которого так мало значила.
За эту неделю в изоляторе я поняла, что отнеслась ко всему безумно легкомысленно. Ты живешь четыре месяца с визой и ни разу не попадаешь ни на один контроль. Когда виза заканчивается, в твоем физическом мире ничего не меняется, ты как жила, так и продолжаешь. Поэтому истории про иммиграционную полицию в какой– то степени звучат, как сказки про монстров. Тебе кажется, что с тобой этого никогда не произойдет – с кем угодно, но не с тобой.
– Аня, это просто ужасно– все, что тебе пришлось пережить. Даже не могу себе представить, как ты это все выдержала. Кстати, ты похудела, причем сильно.
– Да, мне кажется килограммов на десять. В изоляторе ничего почти не ела, пыталась больше спать. Режима там не было. Подъем, отбой и приемы пищи, все остальное время мы были предоставлены сами себе. Вот я и лежала в кровати, заливая слезами синтепоновую подушку. Много времени оставалось думать и переосмысливать. На фоне изолятора возвращение домой показалось не такой уж плохой идеей, как мы с тобой думали в конце августа.
– Еще бы.
– Я почувствовала себя одинокой, чужой и никому не нужной. Что страна, которая еще пару дней назад улыбалась мне и угощала меня самой вкусной на свете пиццей, теперь хочет, чтобы я заплатила по счетам.
– Как думаешь, есть способ вернуть твои вещи?
– Ну, надежда только на то, что у Габри в голове все встанет на места. Что он поведет себя, как нормальный человек, и хоть эту мелочь сделает для меня.
