Шпана полностью

Через пять минут мы уже шли довольно быстрым шагом по направлению к Благовещенке — я их повёл через Лыкову дамбу и Почтовый съезд, там вроде дорога поровнее. Максимыч с фотографом всю дорогу помалкивали, а я не напрашивался на беседу — авось разговорятся, когда на месте всё увидят.

Лёха обрадовался появлению живых людей, как я не знаю кто, только что из штанов не выпрыгнул. Я его подвинул в сторонку, а сам вышел на линию огня.

— Вот, изволите видеть, — показал я широким жестом на поле нашего боя, — с левого края лежит одежда самого Сулейки, ближе к дереву его подручная Зульфия, а к дереву пришпилен неустановленный бандит… ну то есть дух неустановленного бандита, он не представился как-то… все поражены в район сердца стрелами с серебряными наконечниками. Мешок с дохлыми кошками вон там лежит. Можно задавать вопросы, — добавил на всякий случай я, видя некоторый ступор репортёров.

Первым очнулся Максимыч:

— То есть ты хочешь сказать, что людей у нас в городе грабил и убивал призрак, а не живой человек?

— Получается, что так, — скромно отвечал я, — вы же не хуже меня знаете, что живого Сулейку убили два года назад.

— Бред какой-то, — подал голос фотограф, — я это конечно всю сниму и не один раз, но в газету такую ерунду давать по-моему нельзя. Засмеют-с…

— А мне нравится, — весело возразил ему Максимыч, — такого на моей памяти ещё не бывало… и вряд ли будет в дальнейшем… только хотелось бы побольше подробностей от тебя… от вас то есть, молодой человек — как вы сюда попали, откуда и почему вылезли призраки, как проходил бой. И материальных улик побольше бы, это не помешает…

— Хорошо, — со вздохом согласился я, — пусть товарищ снимает, а мы пока побеседуем вон на том бревне.

И я пригласил Горького присесть на поваленный клён, он достаточно толстый был, так что сидеть на нём было удобно. Лёху я с собой поманил, лишний свидетель не помешает.

— Значит так, дорогой Алексей Максимыч, — начал, откашлявшись, я.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — спросил он.

— Помилуйте, Алексей Максимыч, кто ж у нас не знает звезду отечественной, а теперь уже и мировой литературы. Ваши «Песни о соколе и буревестнике» я наизусть почти выучил. Так вот — история наша началась с месяц примерно назад, когда в меня попала молния… напротив дело было, на Гребнёвских песках…

Ну и дальше я вывалил всё, что со мной и с Лёхой случилось за последний месяц, с купюрами конечно — про Рукомойникова и полицейского с Рождественки умолчал и воров с ярмарки коснулся очень вскользь. Горький в начале кривился и хмыкал, а под конец замолчал, видимо проникся.

— Да, весёлая у тебя жизнь была, ничего не скажешь. Я так понял, что остался в живых ещё один свидетель и участник этих событий, старец Серафим — правильно?

— Абсолютно верно, Алексей Максимыч, — подтвердил я.

— Он вроде недалеко здесь живёт — может прогуляемся и получим ещё одно независимое мнение? — предложил Горький.

— Я не против, а ты, Лёха, как? — спросил я у брата.

— Я чего, я как ты, — отозвался он.

— Ну тогда пойдём прогуляемся, фотограф кажется закончил свои дела?

Фотограф подтвердил, что всё, что хотел, он уже сделал и готов идти хоть к чёрту на рога. И мы всей гурьбой опять пошлёпали по успевшему лично мне обрыднуть речному песочку. Дверь в хижину старца Серафима оказалась слегка приоткрытой, мне это показалось немного странным, но вслух я ничего этого не озвучил, а просто бодро заявил, что вот она, цель нашего вояжа.

— Николай, сними-ка это дело, — скомандовал Максимыч.

Фотограф упираться не стал, быстро расставил свою треногу и запалил вспышку.

— Готово, — сказал он, — что дальше?

— Дальше будем вызывать Серафима, — ответил Горький и громко позвал того по имени.

Ответом ему была гробовая тишина… вторая попытка — опять мимо.

— Надо войти внутрь что ли, — осторожно предложил я, — чего зря надрываться.

— Давай войдём? — согласился Максимыч и отворил дверь настежь.

Изнутри пахнуло какой-то тухлятиной и пылью. Первым туда Горький, естественно, зашёл, я следом — темно было, хоть глаз выколи. Я зажёг спичку, а от неё фитилёк такой маленький, стало немного светлее… но Серафима тут не было. А что было? А пентаграммы, они же пятиконечные звёзды, перевёрнутые причём острым концом вниз, на всех стенах, кое-где и по две штуки.

— Тааак, — процедил Максимыч, — я так понимаю, что святой-то наш старец был далеко не святым…

— Почему был? — сразу уцепился я за эту оговорку.

— Потому что сплыл, по всей вероятности, он, — непонятно ответил Горький и добавил, обернувшись назад, — Николай, это снимать не обязательно, всё равно в номер не пропустят.

А потом вышел наружу, снял фуражку и утёр пот со лба.

— В тёмную какую-то историю ты, брат, нас затянул, — сказал он наконец мне, собравшись с мыслями.

— Какая уж есть, Алексей Максимыч, — с горечью в голосе отвечал я, — жизнь, если подумать, такая штука, полосатая, то светлой стороной к нам оборачивается, то тёмной. А то и вовсе норовит сбежать к чёртовой бабушке.