Но по молодости забывается вся хуйня. Ее место занимает новая, куда более страшная или отвратительная. С большими деньгами и уважением приходит и наглость. Ты знаешь себе цену, и если ее кто-то пытается сбить, отвечаешь по всей строгости. А пацаны, с которыми ты трешься, становится твоей настоящей семьей. И эту семью не принято давать в обиду. Так однажды получилось и со Жмыхом.
Он заявился к Зубу донельзя мрачным и даже злым, а левую сторону лица украшал солидный синяк, словно его не кулаком ебнули, а ногой. Жмых проигнорировал наши удивленные взгляды и, упав на диван, взял со столика бутылку пива.
– И чо это? – поинтересовался я.
– Чо? – включил дурачка Жмых.
– Ты тупореза-то не изображай, – фыркнул Малой, чиркая зажигалкой. – Кто тебе в ебыч прописал, брат?
– Да, не важно, – отмахнулся тот, но мы так просто слезать с него не собирались.
– По делу или беспределу? – спросил я. Жмых замялся и неожиданно покраснел.
– Да, за мамку заступился.
– Понятно, батя опять, – вздохнул Зуб, протягивая Жмыху бутылку пива, которую зацепил из холодильника. – Чо он ебнутый у тебя такой, а?
– Хуй его знает, – почесал щеку Жмых. – Он, как откинулся, вообще дурной стал. Бесы его часто берут по всякой хуйне.
– Не бесы, блядь, а вседозволенность, – буркнул я, вставая с кресла. – Так, погнали, прогуляемся.
– Куда?
– К бате твоему. Заебал он тебя хуярить.
– Не надо, Потап. Сам я…
– Сам ты бабу ебать будешь, а тут мы впишемся. Посмотрим, дохуя ли он дерзкий, когда кто-то по силам против него стоит. Где он ща?
– В гараж ушел, – буркнул Жмых. – Опять нажрется и вечером концерт устроит.
– Ну, мы ему инструмент поправим. Чтоб ноты фальшивыми не были, – кивнул Малой, переглянувшись со мной. – Чо, погнали?
– Погнали, – подтвердил я, хлопнув Жмыха по колену. – Покажешь, где его гараж. А там мы сами уже.
Жмых только вздохнул, понимая, что отговорить нас не удастся. Но на миг в его вечно холодных и злых глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.
По пути в гаражный кооператив пацаны запаслись кольями, которых всегда валялось в изобилии возле промки, и ржавыми трубами. Никто не знал, в чьей компании бухает батя Жмыха, поэтому предосторожность не помешает. Окурок быстро учит, что полагаться только на кулаки нельзя. Должны быть и другие аргументы. Более весомые.
– Какой гараж? – спросил я, когда мы прошли через ржавые ворота с покосившейся будкой охраны, вечно запертой на замок.
– Семнадцатый, – ответил Жмых. – Вторая секция.
– Тут подожди. Мы быстренько…
– Не, я с вами, – перебил меня он.
– Лады, – улыбнулся я. – Тогда пошли.
Ну а возле семнадцатого гаража вовсю гудела группка мужиков в грязных шмотках. Мутно звенели стаканы, слышался довольный смех, на импровизированном столике из старой покрышки лежала закусь. Правда смех стих, когда мужики увидели нашу компашку, направляющуюся к ним.
– Эй, Вано. Не твой пацан там вышагивает? – громко спросил рябой, начавший лысеть грузин. К нам повернулся другой мужик. Тучный, с шерстью на плечах и с залитыми кровью поросячьими глазками.
– Ты хули тут забыл, а? – грозно спросил он. Жмых вздрогнул, побледнел и сжал зубы.
– А ты чо борзый такой? – спросил я, выходя вперед. Мужик запнулся и исподлобья посмотрел на меня. Должно быть водки было выпито не так уж и много, потому что в глазах его сверкнуло понимание. – Знаешь, кто я?
– Знаю, – процедил он, вставая с пенька, на котором сидел.
– Это хорошо, что знаешь, – кивнул я. – Значит, сделаем так, чтобы ты запомнил…
Не договорив, я подскочил к мужику и коротко врезал тому по «солнышку». Удар получился на славу. Из горла мужика донеслось бульканье и он, скривившись, выблевал то, что сожрал и выпил. Жмых брезгливо на него посмотрел и сжал кулаки, когда со своих мест повскакивали другие мужики.
– Охуели, блядь, малые? Вы что творите, а? – рявкнул грузин и тут же заскулил, когда Зуб уебал того трубой по ноге. – Ай, сука!
– Заткнись, нахуй. Тебе слова не давали, – осклабился Зуб, тыча концом трубы в живот грузина.
– Ничо не попутали, пацаны? Вы хули делаете? – подал голос батя Жмыха.
– Справедливость восстанавливаем, – ответил я и, улыбнувшись, врезал ногой мужику по роже. –Чо, мычишь, блядина?
– Чо делается, мужики? Борзеют, малолетки!
– Ща им жопы-то нарумяним…
Драка получилась короткой. Что могли сделать бухие ханыги против четырех озлобленных пацанов, которые без устали лупцевали их кольями и трубами. Били по ногам, по спинам, по рукам. Не обращая внимания на жалобные крики, просьбы остановиться. Били показательно. Учили, так сказать, на будущее. Ну а когда все закончилось, я подошел к бате Жмыха и опустился рядом с ним на корточки. Затем похлопал по жирной щеке и паскудно улыбнулся.
– Короче, слушай, боров. Еще раз пацана нашего или мать его тронешь, я тебя лично, сука, похороню с трубой в очке. Захочешь предъявить чо, знаешь, где меня найти. Только помни, что в другой раз щадить тебя никто не будет…
