Кристина заболела еще до ареста и, несмотря на ее мужество, Анджей представить себе не мог, как она выдержала двадцатичетырехчасовой допрос. Но не в первый раз Кристина использовала свою очевидную слабость, заходясь в кашле до слез. Британцы позднее охарактеризовали ее состояние как «огромное самообладание»: она несколько раз прикусила язык, так что казалось, будто она кашляет кровью[57] [7]. Это было мучительно больно, но тактика дала немедленный результат. Немцы испугались туберкулеза, который мгновенно передается по воздуху за счет разлетающихся микрокапель крови или слизи, причем не только при кашле, но и во время разговора. Вызвали тюремного врача, чтобы диагностировать болезнь Кристины. Как бы между прочим она упомянула, что обращалась к тете, родственнице венгерского правителя адмирала Хорти, с просьбой найти специалиста по легочным заболеваниям – как раз перед арестом. У Кристины и вправду были связи с семьей Хорти через дальнюю тетку, и хотя в 1941 году это едва ли могло произвести впечатление на гестапо, для венгерского доктора это могло стать поводом помочь девушке. Вряд ли его убедил ее кашель, однако врач назначил Кристине рентгеновское исследование. Она и надеяться не могла на лучший результат. На снимке были видны темные тени – следы работы в гараже «фиата» пятнадцатью годами раньше. Врач подтвердил туберкулез и потребовал, чтобы ее немедленно освободили на гуманитарных основаниях[58]. Хладнокровие Кристины оказалось не напрасным. После короткого обсуждения ее и Анджея, которого сочли потенциально зараженным, выпустили, но на определенных условиях. Освобожденным приказали пойти на обычную встречу в кафе «Ханльи» в сопровождении двух полицейских в штатском, прежде чем вернуться в квартиру, которую они не имели права покидать без особого разрешения. Им запрещено было пользоваться каким-либо транспортом, кроме трамвая, и они должны были каждые три часа по телефону отмечаться в полиции. К счастью, уже пошел слух об их аресте, да и вообще – достаточно было взглянуть на распухшее от ударов лицо Анджея и на Кристину, чтобы понять, что случилось. В кафе их никто не приветствовал, никто не подходил. Выпив по чашке кофе – это было первое, что они смогли отправить в рот за два дня, – они медленно пошли домой по ледяным улицам. И только убедившись, что за ними следуют по пятам, а телефон поставлен на прослушку, они, наконец, почувствовали панику.
Радость и гордость Анджея, песочно-коричневый двухдверный опель «Олимпия», который получил прозвище «Поль Опель», был спрятан с полностью заправленными баками в грязной заброшенной оранжерее во дворе позади их квартиры. Это был тот самый автомобиль, на котором Анджей год назад приехал из Польши и на котором сбежал из лагеря для интернированных в Венгрии. СС стала пользоваться «опелями» с 1938 года, а годом позже открытый автомобиль стал фаворитом высших офицеров СС [8]. Возможно, любимая машина Анджея прежде принадлежала офицеру вермахта, так как впоследствии сестра Анджея гордо называла ее «военным трофеем, полученным от Германии» [9]. Поскольку Анджей никогда не использовал «опель» для поездок через границу и не катался на нем по Будапешту, автомобиль не был известен венгерской полиции. Когда, безмятежно проигнорировав наблюдение за квартирой, к ним пришел друг с бутылкой сливовицы, вся троица разработала план побега. Вечером полиция отправилась за «шевроле» Анджея по городу, а тем временем он сам завел «Поля Опеля», заполнив оранжерею клубами дыма, и тронулся в противоположном направлении. У «опеля» был четырехцилиндровый двигатель, и он мог развивать скорость шестьдесят миль в час. Вскоре они припарковались у старых домов, оштукатуренных и окрашенных в желтый цвет, за углом от здания Британского посольства. Быстрый звонок Кейт О’Мэлли, а потом они через заметенный снегом крытый вход прошли во внутренний двор посольства.
В XVII веке, во время турецкой оккупации Буды, здание британского посольства было частью дворца, где размещался гарем, рядом находились сады, протянувшиеся до средневекового бастиона, окружавшего Старый город. От верхних ступеней крытого входа начинался длинный проход, который вел в кабинет сэра Оуэна. Кристина и Анджей молча рухнули в кресла. Сэру Оуэну хватило одного взгляда на опухшие лица и воспаленные глаза пришедших; он налил им выпить – у него на подносе всегда стояли бутылки, между красными дипломатическими коробками с бумагами, старыми экземплярами «Нью Стейтсмен» и телефоном, который он хранил в обитом сукном деревянном ящике, дабы, окажись там жучок, оградить от прослушки свои частные разговоры [10].
