Напрасны эти мечтания! Кафолическая Церковь, единая, святая и апостольская уже существует; она получила вечные обетования от Сына Божия. Однако происходящее в Советском Союзе впечатляет: когда задумываешься о форме послевоенного осквернения церквей, стократ страшнее прежнего, вспоминаешь пророчество Даниила, упоминаемое Христом, о мерзости запустения на святом месте. Когда я служил в Одессе, один украинский священник посоветовал мне прочитать «Повесть об Антихристе» Владимира Соловьева. Священнику казалось, что Советы многое позаимствовали у великого русского мыслителя.
Я прочитал. В заключительной сцене представлен в объятиях сверхчеловека, повелителя мира, чернокнижник Аполлоний, которого император поставил антипапой, и он убил молнией последнего Папу Петра II и старца Иоанна, открытых противников соединения с властителем, поставившим себя на место Бога. Если объятие лжепророка с антихристом уже тогда (в 1944–1945 годах) напоминало дружбу Сталина с Московской Патриархией, то в дальнейшем, когда началась борьба против Католической Церкви, сходство стало еще больше.
Что сказать? Может, мы оказались перед лицом антихриста, как утверждают многие верующие в России? Пожалуй, нет. Однако нужно помнить, что антихрист, сын погибели, которого Господь Иисус Христос убьет духом уст своих (2 Фес. 2), апокалипсический зверь, который будет ввержен в озеро огненное и серное вместе с лжепророком (Откр. 20, 10), имеет своих предвестников в веках, и нет ничего удивительного, если последние частично уже идут по пути, на который тот вступит в свое время. Я не говорю, что большевизм является апокалипсическим зверем во плоти, но, по-моему, он — лучший предвестник антихриста. Не мудрено, что Вавилон нашего времени нашел себе достойного лжепророка в лице патриарха Алексия.
Между Горьким и Потьмой на маленькой пересылке у железнодорожного узла Арзамас, уже близко к Мордовии, мы простояли полтора дня. Да и ехали медленно; в итоге, выехав из Горького в начале Страстной Неделе, мы добрались до места назначения лишь к Страстной субботе, 9 апреля.
Концом пути стала не Потьма, а лагпункт старого Темлага, с 1948 года преобразованного в Дубравлаг. За эти годы лагпункт, на котором осталась большая часть этапа, сменил номер с двенадцатого на одиннадцатый и перестал быть центральным. Поселок назывался Явас: знакомые места, нерадостные воспоминания. Неподалеку в 1947 году я провел два месяца в штрафном изоляторе, здесь, вблизи запретной зоны, получил второй срок, по которому мне оставалось досиживать семнадцать лет.
Но не будем о печальном, ведь завтра Пасха, Воскресение Христово, и на этот раз я отслужу ее торжественно, раз уж новое начальство не успело окружить меня церберами. Я, впрочем, тоже не успел сообщить о себе многочисленным католикам на двенадцатом лагпункте. Богослужение в утро Пасхи я провел уже на виду, не скрываясь, прямо в бараке, перед тумбочкой, используя два последних огарка. Так же открыто я надел столу, которую сшил в Абези вместо утраченной.
В тот день, как и в пасхальный понедельник, народу пришло много, человек девять. Я был не единственным католическим священником на этом лагпункте, было еще четверо священников разных национальностей. Был литовский епископ Казимир Дулбинскис[157], который вечером в Пасху устроил нам братскую трапезу. Мы еще не знали, что это прощальный ужин, через несколько дней епископа и двух священников перевели на другие лагпункты.
В Явасе было много иностранцев, собранных по разным лагерям СССР, немало с Воркуты. Чувствовалось разное умонастроение: одни, кого удалось «перевоспитать» в заключении, вели себя потише и более покорно; другие, кого тундра закалила, кто не терпел советского ига, уже не могли сносить призывы перевоспитателей. В такой атмосфере начальство предложило нам подписать Венское обращение за разоружение и запрещение атомного оружия. Звучало неплохо, не знай мы, с какого амвона нам читают проповедь. Все это движение имело началом и концом Москву и советскую пропаганду, а может, и оборонную промышленность, отставшую в атомном вооружении.
В четверг после Пасхи нас собрали в клубе и предложили поставить подписи под Венским обращением. Текст его состоял из потока наглых обвинений: якобы свободный мир готовит атомную войну и намерен совершить агрессию против мирных
